?

Log in

No account? Create an account

Команды.

Под термином «исполнительная команда» Ирвинг Гофман понимает взаимодействие группы индивидов при исполнении определенной рутинной партии. В предыдущей главе автор рассматривал преимущественно индивидуальное исполнение, которое проявлялось в двух частях, исполнение одного индивида и взаимодействие индивидов как единого целого. В данной главе И. Гофман рассматривает третью составляющую, которую можно поместить между этими двумя, а именно командное впечатление. Теперь он избирает командное взаимодействие в качестве новой точки отсчета. Команда может состоять как из одного индивида, так и из группы лиц, в этой связи важно рассмотреть каким образом между членами команды осуществляется взаимодействие. И. Гофман выделяет два компонента данной взаимосвязи. Первый состоит в том, что любой член команды может навредить своей деятельностью целям команды, поэтому участники рассчитывают на удовлетворительное поведение своих товарищей, что определенным образом сплочает их. Второй компонент заключается в том, что между членами команды образуется круг посвященных лиц, в отношениях проявляется панибратство, без излишней теплоты, предполагающее установление формальных отношений.

По замечанию И. Гофмана нельзя смешивать понятия команда и неформальная группировка или клика. Клика образуется также из группы лиц сотрудничающих друг с другом. Однако в отличие от команды в клике люди соединяются для того, чтобы отграничиться от людей своего ранга, чтобы таким образом выделяться из общей массы. Клики образуют индивиды желающие установить дистанцию с лицами их собственного ранга, ведь в состав этой группировки входит не каждый. Также стоит отметить, что командой нельзя называть группу людей, где участники преследуют единой цели не посредством драматургического действия.

Если иметь дело с командой, которую составляет не один исполнитель, а несколько, то определение ситуации должно быть необходимо сведено к единой модели. Естественно возможна ситуация, когда не все участники группы внутренне согласны с выбранным определением ситуации, проявление таких разногласий вредит деятельности команды, поэтому считается, что все ее члены должны беспрекословно следовать выбранной линии движения. Работая в команде, индивидам легче осуществлять взаимодействие с аудиторией, если передаваемая ими информация правдива. В обратном случае, членам команды необходимо заранее придумать легенду и отрегулировать выполняемые каждым роли. Одним из правил командной деятельности можно считать информированность участников о деятельности команды, нельзя утаивать какую-либо официальную информацию от участников. Вполне понятно, что избирая участников команды, выбор падает на более ответственных и надежных исполнителей. Как замечает Ирвинг Гофман, при взаимодействии команды с аудиторией в этой аудитории также образуется своеобразная команда, то есть участники не входящие в уже сложившуюся команду тоже объединяются. Таким образом, осуществляется командное драматическое взаимодействие двух команд, одна из которых выступает в роли исполнителей, а другая наблюдателей. Обычно исполнителями являются те, кто наиболее активен и прилагает больше усилий, но есть и другие критерии.

Исследуя командное взаимодействие, Ирвинг Гофман приходит к выводу, что каждому члену команды отведена своя роль, кто-то исполняет роль руководителя, а кто-то подчиненного. Так роль руководителя приходятся на распорядителя или режессера-распорядителя. Он выполняет две функции, регулирует и может исправлять любого в команде, если поведение последнего не соответствует определению ситуации. Также он распределяет роли исполняемые членами в группе при исполнении данной рутинной партии. В этой связи в любой команде, так или иначе, появляется центральная фигура, которая, так или иначе, выделяется на фоне остальных участников. Однако занимая привилегированное положение в команде «ведущий» не обязательно располагает этой властью в других сферах жизни, это лишь театральное представление. Имея в виду все вышеуказанные характеристики, перейдем к определению команды, представленному Ирвингом Гофманом. «Поэтому команда в использованном здесь значении – это своеобразное секретное общество, о членах которого его нечленам может быть известно, что те составляют какое-то общество, даже избранное, но то общество, о котором известно, какие люди его составляют, – совсем не то общество, которое они же образуют, действуя как команда».[1]

Зоны и зональное поведение.

Ирвинг Гофман определяет зону как участок, где восприятие исполнения чем-либо ограничено, это могут быть пространственно-временные рамки, в которые заключено исполнение, и которые заключают в себе определенное определение ситуации. Та часть зоны, где непосредственно осуществляется исполнение, называется «зоной переднего плана». Поведение в этой зоне характеризуется стремлением исполнителя демонстрировать соответствие неким установленным нормам. Нормы, касающиеся вербального общения или жестов, носят название «правила вежливости». Нормы, которые индивид исполняет, попадая в зону видимости и слышимости, называются «приличиями». В свою очередь приличия подразделяются на моральные и инструментальные требования. Первые включают запреты на вмешательство в дела других людей, излишнюю настойчивость и навязчивость, они являются целями в себе. Вторые напротив не являются целями в себе и носят рекомендательный характер. Однако в процессе исполнения одной части отводится главная роль, а другой – второстепенная. По аналогии с этим, если существует зона переднего плана, то есть и зона заднего плана. «Именно здесь может быть тщательно отработана способность любого исполнения выражать что-то помимо своего прямого смысла».[2] Зона заднего плана обычно находится где-то позади переднего плана и обязательно оснащена перегородкой от него. Это место, в которое нет доступа зрителям, оно целиком предоставлено исполнителям. В этой связи необходимо осуществление контроля зоны закулисья. Представляя свою деятельность перед аудиторией в идеальном виде, исполнителю для этого необходимо скрыть все сопутствующие для достижения этой картины инструменты, для этого предназначена зона заднего плана. Понятно, что недопустимо для достижения благоприятного впечатления аудитории открыть доступ для нее за кулисы. Интересен процесс того, когда исполнитель перемещается из закулисья к аудитории и наоборот, в этот момент можно наблюдать смену маски исполняемой им роли. Границы между двумя зонами можно наблюдать повсюду в повседневной жизни, так автор приводит пример планировки дома. В жилом доме всегда проходит граница между передними и задними комнатами. Первые, обычно, красиво обставлены и готовы к приходу гостей, чем вторые не отличаются, они предназначаются для жителей этого дома. Примечательно, что зона, выступающая в роли переднего плана, также может стать при соответствующем определении ситуации зоной заднего плана. Например, кабинет директора при совещании является передним планом, а когда директор отдыхает и просит никого с ним не соединять – это задний план. Язык общения также определяет зону, то есть для переднего плана свойственен официальный тон, а для заднего более непринужденное общение. Хотя четкого проявления этой разницы языка не существует, потому что участники взаимодействия являются порой одновременно исполнителем и аудиторией, так как одновременно могут участвовать в разных исполнениях. Однако Ирвинг Гофман выделяет три ограничения неформального поведения. Во-первых, во время отсутствия аудитории участники команды доказывают еще раз, что они надежный член команды и им можно доверять секреты. Во-вторых, участники команды поддерживают за кулисами командный дух и позитивный настрой. В-третьих, различия членов команды, например, пол или возраст, оставленные на усмотрение участников, за кулисами проявляются в их общении.

Помимо зоны переднего и заднего плана автор выделяет внешнюю зону, которая не относится к первым двум. Она представляет собой обычные учреждения, внешние стены которых отделяют передний и задний план от внешнего мира, те, кто находятся за этими стенами, являются «посторонними».

Противоречивые роли.

Ирвин Гофман определяет цель любой команды следующим образом: «поддерживать определение ситуации, порождаемое её исполнением».[3] Если представление исполняемое участниками команды в чем-то непрочно, то найдутся факты способные разрушить желаемое впечатление. Чтобы этого не произошло, команда должна бережно хранить свои секреты. Автор выделяет типологию секретов команды в соответствии с их функциями, и восприятию другими их обладателей. Темными секретами И. Гофман называет такие, которые не соответствуют образу передаваемому командой аудитории, которые ему противоречат. Стратегическими секретами автор называет те, которые команда скрывает от зрителей, чтобы не раскрывать сразу все карты, не раскрывать для аудитории раньше положенного планируемый ход действий. Внутренние секреты определены как те, которые определяют принадлежность участника к команде, делая его посвященным. Еще два типа секретов И. Гофман выделяет на основании того, что члены разных команд могут владеть секретами друг друга. Это доверенные секреты, человек, знающий такой секрет, должен хранить его, чтобы поддерживать мнение о себе раскрывшей секрет команды. Свободный секрет не предполагает такой бережной охраны, его могут рассказать «по секрету» еще многим людям. Следует отметить, что в секретах хранится не вся информация способная навредить деятельности команды.

Следующий шаг, который предпринимает автор – это распределение ролей исполнения по функциям участников, это собственно исполнители, публика и посторонние. Первые имеют доступ к информации, способной разрушить впечатление о спектакле и они сознают производимое ими впечатление. Вторая группа обладает ограниченной информацией, зная только то, что положено знать, в это знание не включены секреты команд. Третья группа вообще не вовлечена во взаимодействие, то есть не сознает впечатления и не имеет доступа к информации. Однако, согласно автору, существует еще один тип ролей, который нарушает обмен информацией. Эти роли И. Гофман называет противоречивыми. Перейдем к представлению некоторых из них. Роль информатора, который имеет доступ к закулисной информации и способен передавать ее в зону переднего плана. Роль подсадного исполняет тот, кто играет роль обычного члена аудитории, тем самым верно направляя и корректируя её поведение. Но среди таких агентов есть те, которые проникая в публику, готовят для исполнителей подвох, автор именует их сыщиками. Среди них встречаются те, кто сливается с аудиторией и по окончании исполнения выдает информацию об увиденном другой команде, по посланию которой он находился в зале. Этих людей Гофман называет наемными сотрудниками. Взаимодействие двух команд может обеспечить посредник, который знает секреты обеих и внушает участникам команд преданность и хорошее отношение. Помимо противоречивых ролей, участвующих в взаимодействии исполнителя и аудитории, есть такие, которые не являются не исполнителями, ни публикой, а просто людьми. Это индивиды, исполняющие роль недействующего лица, статиста. Ярким примером для И. Гофмана является слуга, он следует везде своему господину, попадая в зону переднего и заднего плана, входя в его команду, но при этом оставаясь пустым местом. Также есть роли исполнители которых не участвуют во взаимодействии, но обладают необходимой информацией. К их числу относят специалистов по услугам, дизайнеры, продавцы и др. Они знают секреты команды, но не несут ответственность за исполнение спектакля. Они могут получать выгоду от своего положения, оперируя информацией, применять, например, шантаж. Существует роль обучающего специалиста, те кто, примеряя роль публики, корректирует поведение исполнителя. Также доступ к разрушительной информации имеет доверенное лицо или конфидент. Он выслушивает жалобы и рассказы исполнителей, но остается беспристрастным и более того не извлекает выгоду от обладания информацией. Еще одна роль – это роль коллеги, того, кто играет и ту же рутинную партию с исполнителем, но не действует с ним сообща в одно время и в том же месте. Случается так, что коллегиальная принадлежность к одной организации, выступающей представителем интересов всей команды в одном лице, может навредить определению отдельного члена команды. «Если со скандалом разоблачают кого-то одного – страдает общественная репутация всех».[4] В этой связи автор изменяет первоначальное определение коллегиальной команды, включая в него понятие слабой группы, участники которой не взаимодействуют друг с другом лицом к лицу, но в итоге являются представителями единой реакции на каком-либо исполнении.

Коммуникация с выходом представляемого характера.

Для благоприятного осуществления взаимодействия двух команд их участники следуют определенному такту, обеспечивая тем самым ожидаемое восприятие создаваемых впечатлений. Однако случаются моменты, когда участники не могут действовать соблюдая так называемые правила приличия, допуская в своей речи выражения не свойственные представляемой коммуникации. «такие выражения – это крайняя форма межличностной коммуникации с выходом исполнителя из представляемого им характера или роли».[5] Обозначая проявления такой коммуникации, автор вводит понятие командного сговора, при котором коммуникация между исполнителями осуществляется посредством тайных знаков, недоступных пониманию аудитории. Также существует понятие иронического сговора, по которому исполнителю дается четко понять, что исполняемая им роль – это всего лишь игра, в этом случае исполнитель может пренебрегать впечатлениями своей аудитории. Также к разновидностям выхода исполнителя за рамки представляемого характера можно отнести взаимодействие, где исполнитель играет роль с целью увеселения членов команды, это производится также тайно от аудитории. Способом общения двух команд между собой может служить так называемая неофициальная коммуникация, осуществляемая с помощью знаков, жестов, намеков и т.п. Обмен намеками двух сторон коммуникации с целью передать определенную информацию автор называет двусмысленным разговором. Примером его может служить общение начальника с подчиненным по поводу функций выполняемым первым, но вообще-то от него не зависящим. Описывая взаимодействие двух команд, следует сказать о явлении «братания», когда член одной команды понимает, что у него много общего с членом противоположной команды, и они объединяются в оппозиционную группу. Обычно такое происходит, если участники команды временно относятся к ней.

Искусство управления впечатлениями.

В процессе исполнения возможны его срывы, Ирвинг Гофман приводит их классификацию. Во-первых, срывы происходят вследствие осуществляемых в процессе исполнения непроизвольных жестов, которые подвергают сомнению представляемое исполнение. Во-вторых, срывы происходят потому, что иногда происходят «несвоевременные вторжения». Что имеется в виду: когда посторонний вторгается за кулисы и неверно понимает ситуацию, тем самым может быть нарушен образ, впечатление производимое исполнителем в зоне переднего плана. В-третьих, срыв исполнения может производиться умышленно, такие ситуации автор называет сценами. Они проявляются в нарушении командной дисциплины, в прямом столкновении конфликтующих членов группы, таким образом, вредя исполнению команды.

Существуют меры по предотвращению и защите от такого рода срывов. Итак, действуя в команде, участники должны принимать линию в ней установленную, им запрещается выдавать секреты команды, воздерживаться от соблазна на фоне общего спектакля сыграть свой собственный. Также важной проблемой верности команде является то, что участники начинают тесно контактировать с аудиторией, выдавая ей лишнюю информацию. Бороться с этим можно посредством развития сильной солидарности в группе, представляя аудиторию бездушной и безучастной массой, а также можно чаще сменять публику, чтобы предотвратить привыкание к ней. Чтобы обеспечивать хорошее исполнение участники команды также должны соблюдать драматургическую дисциплину. Исполнитель должен исполняя общий спектакль уметь не поглотиться собственной ролью в нем, дабы не навредить общей картине. Эта дисциплина ярко проявляется в способности исполнителя контролировать собственное лицо и голос. Проявление драматургической осмотрительности состоит в предварительной постановке спектакля. Для этого необходимо отобрать дисциплинированных исполнителей, и рассчитать общую картину подготовленности команды. Таким образом, безопасность и успешность исполнения обусловлена следованием вышеописанным рекомендациям.

Заключение.

В данной работе Ирвинг Гофман рассматривал социальные образования в форме закрытых систем, исследование которых можно проводить на базе следующих аналитических перспектив. Это техническая перспектива, определяющая эффективность деятельности социального образования для достижения целей; политическая характеризует требования участников друг к другу; структурная со стороны социальных отношений групп, осуществляемых посредством занимаемых индивидами статусов; культурная характеризует моральную и ценностную ориентацию действий социальных образований. И в заключение И. Гофман приводит драматургическую перспективу, являющуюся упорядочивающей среди всех остальных. Она связана с технической перспективой в плане стандартов качества работы; с политической перспективой – с точки зрения направления деятельности одного индивида другим; со структурной – посредством способов установления социальных дистанций; и наконец, с культурной «в проблеме поддержания моральных норм».[6]

Интерес исследования, проведенного И. Гофманом, «был сосредоточен на структуре социальных контактов, непосредственных взаимодействий между людьми – на структуре тех явлений в общественной жизни, которые возникают всякий раз, когда какие-либо лица физически присутствуют в пространстве взаимодействия».[7]




[1] Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни / Пер. с англ. И вступ. Статья А. Д. Ковалева — М.: «КАНОН-пресс-Ц», «Кучково поле», 2000. — 141 с.

[2] Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни / Пер. с англ. И вступ. Статья А. Д. Ковалева — М.: «КАНОН-пресс-Ц», «Кучково поле», 2000. — 148 с.

[3] Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни / Пер. с англ. И вступ. Статья А. Д. Ковалева — М.: «КАНОН-пресс-Ц», «Кучково поле», 2000. — 179 с.

[4] Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни / Пер. с англ. И вступ. Статья А. Д. Ковалева — М.: «КАНОН-пресс-Ц», «Кучково поле», 2000. — 206 с.

[5] Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни / Пер. с англ. И вступ. Статья А. Д. Ковалева — М.: «КАНОН-пресс-Ц», «Кучково поле», 2000. — 210 с.

[6] Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни / Пер. с англ. И вступ. Статья А. Д. Ковалева — М.: «КАНОН-пресс-Ц», «Кучково поле», 2000. — 287 с.

[7] Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни / Пер. с англ. И вступ. Статья А. Д. Ковалева — М.: «КАНОН-пресс-Ц», «Кучково поле», 2000. — 302 с.

Мое эссе написано по работе Ирвинга Гофмана "Представление себя другим в повседневной жизни". Эта книга рассказывает нам о том, каким образом люди осуществляют свое поведение, находясь в окружении других, чем они мотивируются и каких целей придерживаются.

Данная книга для автора является чем-то наподобие учебника по социологии, где рассматривается подход, который, возможно, является наиболее подходящим для исследования социальной жизни общества. Этот подход подразумевает метод театрального представления, когда индивид в повседневной жизни пытается сформировать у других определенное мнение о себе, тем самым определяя свое поведение в обществе. И. Гофман называет данный подход драматургическим. Однако существуют некоторые несоответствия театрального подхода применительно к повседневной реальности. Например, игра на сцене предполагает предварительную репетицию, что не всегда возможно в реальном мире. Также на сцене персонаж ориентируется на роли, изображаемые другими актерами, и необходимой составляющей является публика. Таким образом, на сцене существует разграничение этих ролей (актера и публики) чего в реальности не происходит, так как происходит постоянный обмен ими. Данная книга представляет собой результат проведенного по заказу Факультета социальной антропологии и Исследовательского комитета по социальным наукам в Эдинбургском университете исследования, а также исследования социальной стратификации, организованного при поддержке фонда Форда, проведенного под руководством Э.А. Шилза.

Введение.

В обществе, находясь в окружении других людей, мы стремимся получить необходимую информацию о них, также и наоборот они стремятся получить ее о нас. Эта информация помогает осуществлять взаимодействие с другими людьми, посредством применения полученных сведений к поведению другого. Предполагая, таким образом, как поступит другой можно выстраивать свою линию действий. Получаемая информация может быть представлена в абсолютно разной форме, будь то документальная информация об индивиде или то, что он о себе рассказывает, или же в ситуации, когда индивид является уже знакомым персонажем, это могут быть его психологические особенности, на фоне которых можно предсказать его будущее поведение. Однако существуют некоторые препятствия в получении информации об индивиде, например, что сведения о нем могут носить скрытый характер, который порой невозможно разгадать при непосредственном общении в ним. Иногда взаимодействуя с другим, не представляется возможности понять, кто же он есть на самом деле? В этом случае индивид может послать знак, по которому будет понятно, что данная информация недоступна при данном взаимодействии. И. Гофман, определяя понятие данного явления, обращается к терминологии Г. Иххайзера, который называет это способностью к самовыражению, «индивид должен будет действовать таким образом, чтобы намеренно или ненамеренно самовыразиться, а другие, в свою очередь, должны получить впечатление о нем».[1] Определяемая таким образом способность к самовыражению имеет в себе две разновидности знаковой активности, а именно произвольное и непроизвольное самовыражение. Первое предполагает осуществление взаимодействия посредством вербальных символов, с которыми индивиды привыкли соотносить определенные значения. Данный вид самовыражения, согласно автору, представляет собой коммуникацию в традиционном смысле. Второй тип подразумевает область человеческого действия, характерную для каждого определенного индивида, осуществление взаимодействия здесь не обязательно задается целью донести информацию. Самовыражаясь этими путями, индивид также способен передавать дезинформацию, в первом случае этот процесс осуществляется через обман, во втором – через притворство.

Коммуницируя с другими людьми мы не используем научных методов для того чтобы понять каким на самом деле является тот или иной человек, обычно мы опираемся на некие предположения относительно поведения другого. И уже после его ухода мы получаем возможность проверить свои предположения. С позиции индивида получается, что в процессе общения он может ставить перед собой разные задачи по отношению к собеседнику, в его силах сформировать разные впечатления о себе. Тем самым «независимо от конкретной цели, присутствующей в сознании индивида, и от мотивов постановки этой цели, в его интересы входит контролирование поведения других, особенно их ответной реакции на его действия».[2] В данной книге Ирвинга Гофмана из двух видов коммуникации большее внимание уделяется коммуникации, основанной на невербальном взаимодействии, которое определяется контекстом ситуации и наиболее непредсказуемо.

Индивид, попадая в определенную группу людей, своими действиями влияет на уже сформированное другими участниками группы определение ситуации. Совершая это, индивид выражает себя определенным способом в зависимости от того, каких целей он преследует, также он выстраивает свои действия в зависимости от традиций, установленных в данной группе. Стоит уделить здесь внимание реакции других индивидов на производимые таким способом действия. Они могут реагировать на поведение индивида двумя путями: или же воспринимая вербальные утверждения индивида, которые он способен контролировать, или же ту часть его поведения, которая не подвластна его контролю, т.е. его непроизвольное самовыражение. В этом, согласно Игрвингу Гофману состоит фундаментальная асимметрия коммуникации. Однако, зная, что его действия могут произвести на аудиторию двоякое впечатление, индивид может смело воспользоваться этим знанием, направляя свое поведение так, чтобы нарисовать наиболее надежную картину. Тем самым происходит восстановление симметрии коммуникации, когда индивид научается контролировать эти ранее ему неподвластные действия и это ведет к появлению в общении людей уловок, лжи и притворства. Но, в то же время, аудитория может заметить этот контроль индивида над собой и понять, таким образом, нечестность его поведения, в этом случает вновь восстанавливается асимметрия коммуникации.

Планируя определение ситуации, индивид сталкивается со встречным изменением определения ситуации со стороны других участников взаимодействия. Чаще всего при определении ситуации редко случаются открытые противоречия. Но это не значит, что между участниками обязательно устанавливается консенсус, чаще всего между индивидами формируется общее определение ситуации, которое не столько истинно, сколько соответствует общему решению относительно определения ситуации, которое в данном контексте принято считать верным. Ирвинг Гофман называет такой уровень согласия «рабочим консенсусом». Здесь можно проследить влияние на ход мыслей автора идей У. Томаса, который исследуя субъективные и объективные компоненты социальной жизни, вводит понятие «определение ситуации». Выстраивать свое поведение индивид может благодаря определению ситуации, формируемому посредством получения индивидом первичной информации о собеседнике. Тем самым нельзя приуменьшать роль первоначальной информации об участниках взаимодействия, несомненно, в процессе общения в нее вносятся некоторые коррективы, но они соотносятся с образом, полученным изначально. Обозначив роль первоначальной информации, согласно И. Гофману, следует отметить, что каждое проецируемое определение ситуации имеет моральный характер. Таким образом, индивид, входя в какую-либо группу, имеет определенный набор характеристик и ожидает, что в там его будут воспринимать и оценивать в соответствии ними. В этой связи индивид, заявляя о наличии в нем определенных качеств, должен соответствовать им, и в этом случае, он в праве требовать от других отношения, соответствующего его социальным характеристикам. Дабы предотвратить срывы при определении ситуации применяется ряд предупредительных мер или процедур. Когда индивид применяет эти процедуры, защищая собственные интересы, автор называет их «защитной практикой», если же индивид применяет их чтобы «спасти определение ситуации, проецируемое другим, то об этом говорят как о «покровительственной практике» или «такте».[3] Однако нарушения, возникающие в проецируемых определениях ситуации, играют важную роль в жизни социальных групп. Так в каждой группе существует огромное множество забавных историй, фантазий, игр, иллюстрирующих неудобные ситуации, происходившие с участниками группы, они являются нескончаемым источником юмора и служат для поддержания общения.

Для понимания проведенного Ирвингом Гофманом исследования необходимо осветить ряд определений, введенных им в данной работе. Это такие определения как единичное взаимодействие, подразумевающее нахождение индивидов одновременно вместе в течение определенного периода времени. Затем понятие «исполнение», все виды деятельности участника взаимодействия по отношению к другим его участникам в течение установленного промежутка времени. Образец действия, формируемый в процессе исполнения и который можно применять в дальнейшем, автор называет «партией» или «рутиной». «Социальное отношение» возникает тогда, когда индивид исполняет партию для одной и той же аудитории при разных обстоятельствах. Под набором прав и обязанностей, соответствующих статусу индивида, подразумевается понятие «социальной роли».

Вера в исполняемую партию.

Итак, исполняя определенные роли в повседневной жизни, каждый индивид рассчитывает на то, что другие воспримут его игру всерьез. В связи с эти Ирвинг Гофман считает необходимым начать данную главу с рассмотрения разновидностей исполнений. С одной стороны индивид полностью растворяется в своем исполнении роли и таким образом ожидает, что его игра наиболее правдоподобно иллюстрирует реальность, также он уверен в том, что аудитория также осознает демонстрируемую им реальность. С другой стороны исполнитель относиться к исполнению своей роли неискренне. В этом случае он использует создаваемое впечатление перед аудиторией для каких-либо иных целей помимо собственно исполнения роли. «Когда у человека нет веры в собственное действие и в конце концов нет интереса к верованиям своей аудитории, можно назвать его циником, закрепив термин «искренние» за людьми, верящими во впечатление, производимое их собственным исполнением».[4] Однако не всегда циник использует впечатления аудитории для личной выгоды, бывает так, что окружающие сами вынуждают, чтобы их обманывали, например, продавец в магазине, подбирая подходящее платье для дамы, может не говорить ей истинного размера, выдавая его за тот, который приятен ее слуху. Таким образом, И. Гофман выделяет две крайности: первая, когда индивид искренне верит в производимое им впечатление, и вторая, когда он циничен по отношению к этим впечатлениям. Переходя на сторону одной из них, индивид формирует тем самым собственную позицию.

Передний план исполнения.

Ирвинг Гофман, определяя термин исполнения, как некое множество исполнения действий по отношению к определенному количеству зрителей за конкретный промежуток времени, в этой связи он формулирует два новых понятия, таких как передний план и личный передний план. Под передним планом автор понимает набор инструментов, которые индивид регулярно использует при исполнении роли и при помощи который зритель может определить ситуацию. Одной из составляющих переднего плана является обстановка, то есть мебель, элементы декора и т.п. Таким образом, термин обстановка тесно связан с элементами интерьера и в меньшей мере с самим действующим индивидом, в то время как личный передний план, согласно И. Гофману, составляют элементы тесно связанные с самим индивидом и сопутствующие ему во всем. Это такие составляющие, как пол, возраст, раса, стиль одежды, фигура, мимика, жесты и т.п. Одни из них изменчивы, например, стиль одежды, а другие – носят постоянный характер, например раса. Ирвинг Гофман подразделяет составляющие личного переднего плана на две группы, одни относятся к внешнему виду, а другие к манерам. К внешнему виду относятся социальные характеристики индивида, то кем он является в данный момент, какой-либо общественный деятель, физик, библиотекарь и др. К манерам же можно отнести проявления, которые характерны индивиду здесь и сейчас в конкретном взаимодействии, например, доброжелательность или агрессивность его настроя может определить ход дальнейшей беседы. Естественно, что в повседневной жизни окружающие ждут соответствия статуса индивида его поведению, однако такое случается не всегда.

Информация, передаваемая передним планом, обладает такими характеристиками как абстрактность и обобщенность. Первая состоит в том, что зачастую первичная информация бывает приукрашенной, что делает ее заманчивой, хотя на самом деле она не всегда правдива. Наблюдатель, воспринимая информацию, может не обращать внимания на мелкие детали и стараться выработать на них определенную реакцию, ему иногда достаточно просто подогнать информацию под некие, уже знакомые ему стереотипы, реагировать на которые ему не составит труда. Таким образом, мелкие проявления различных ситуаций обобщаются до единого переднего плана. В этом проявляется обобщение информации. Посредством этого передний план приобретает роль стереотипа и уже не привязан порой к конкретной ситуации, тем самым формируются «коллективные представления». В этой связи образуется некая взаимосвязь передних планов, и решая новую задачу индивид принимает решение какой из них подойдет.

Ирвинг Гофман выделяет в своем исследовании проблему театрализации собственной работы. Она состоит в том, что не каждый имеет возможность наглядно продемонстрировать сложность и важность своей повседневной деятельности. Некоторые профессии говорят сами за себя, например, боксер или пловец, люди, занимающиеся этим и достигающие успеха, не имеют проблем с театрализацией своей деятельности. Но так происходит не со всеми, бывает, что работа носит не ярко выраженный характер и производится неверное впечатление о ее бесполезности. Поэтому возникает дилемма что лучше, доказать всем как ты хорошо работаешь талантливой демонстрацией этого или же качеством сделанного?

Идеализация.

Исполняя свою роль, индивид тем самым предъявляет притязания для зрителей, исполнение таки образом социализируется, то есть подгоняется под ожидаемые восприятия других людей. Но, согласно автору, есть еще один путь социализации исполнения, при котором индивид навязывает аудитории некое идеализированное впечатление. Таким образом, каждое исполнение, так или иначе, идеализированно. Желание соответствовать представленному идеальному образцу может потребовать от индивида некоторых воздержаний и контроля производимой деятельности. Идеализируя впечатление аудитории, индивид вынужден скрывать ряд вещей. Так, им скрываемы дела, не соответствующие создаваемому им образу, компрометирующие его. Также от глаз зрителя скрыты ошибки, допускаемые при исполнении, за счет их своевременного тайного исправления. Затем индивид предоставляет взору аудитории лишь конечный результат своей деятельности, тем самым представляя себя с лучшей стороны. Не стоит забывать о том, что в процессе исполнения, цель не всегда достигается честным и даже законным путем. Если исполнение требует соблюдения каких-либо норм, они зачастую достигаются путем нарушения норм менее значимых и легко скрываемых от глаз аудитории. Помимо того, что индивид скрывает от аудитории многие моменты исполнения, он также внушает ей мнимые убеждения. Во-первых, индивид внушает зрителям, что именно это исполнение является самым важным из всех в данный конкретный момент. Поэтому люди предстают перед разными аудиториями с разными ролями, играя каждую роль, как единственно важную. Во-вторых, индивид придает мнимую уникальность осуществляемому взаимодействию, то есть, не смотря на рутинность исполнения, он представляет его так, будто бы ничего на свете нет ярче и интересней для него в настоящий момент.

«Впечатление о реальности, насаждаемое исполнением, - вещь деликатная и хрупкая, которая может быть разрушена самыми мелкими происшествиями».[5] К такого рода происшествиям можно отнести экспрессивные проявления характера индивида в ситуации или неумышленные жесты и мимику. Для верной передачи впечатления аудитории, индивиду необходимо согласовывать в себе его общечеловеческое Я и социализированное Я. Общечеловеческое Я не контролирует эмоции и не соотносит их с контекстом ситуации, в то время как социализированное Я направляет энергию в нужное русло и тем самым обеспечивает соответствие поведения индивида исполняемой им роли. Таким образом осуществляется контроль индивида над экспрессией, его успешность является залогом благополучного взаимодействия.

Обычно если говорят о людях, которые врут, предполагается, что они дают искаженное соотношение между насаждаемой действительностью и реальностью. Но определяя обманное исполнение ролей, Ирвинг Гофман замечает, что в нем есть множество несоответствий. Например, если человек лживо играет роль какой-то священной профессии, то его осуждают сильнее, нежели если бы он исполнял роль бродяги. Также в сказках происходящее в итоге разоблачение нищего в принца никого сильно не расстраивает. Существуют сложности в определении границ лжи, например, часто используемые в бизнесе уловки представителей продукции, которые скрывают ее недостатки. Формирование ложных впечатлений о себе ставит репутацию индивида под сомнение при разоблачении. Даже если индивид соврал однажды, то это может разрушить представление о нём в целом.

Ирвинг Гофман замечает связь между информационными и ритуальными моментами, которая состоит в том, что бесконтрольное потребление информации аудиторией ведет к нарушению понимания определения ситуации, и эта неспособность контролировать взаимодействие ведет к нарушению «ритуальной дисциплины исполнителя». Таким образом, чтобы не нарушить исполнение роли зрителям необходимо держать дистанцию с исполняющим, имеется в виду, что исполняющий занимает привилегированный общественный статус. Однако чувство дистанции и уважения чести другого достойно не только высших особ, оно относится также и к обычным людям.




[1]Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни / Пер. с англ. И вступ. Статья А. Д. Ковалева — М.: «КАНОН-пресс-Ц», «Кучково поле», 2000. — 33 с.

[2]Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни / Пер. с англ. И вступ. Статья А. Д. Ковалева — М.: «КАНОН-пресс-Ц», «Кучково поле», 2000. — 35 с.

[3]Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни / Пер. с англ. И вступ. Статья А. Д. Ковалева — М.: «КАНОН-пресс-Ц», «Кучково поле», 2000. — 45 с.

[4] Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни / Пер. с англ. И вступ. Статья А. Д. Ковалева — М.: «КАНОН-пресс-Ц», «Кучково поле», 2000. —50 с.

[5] Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни / Пер. с англ. И вступ. Статья А. Д. Ковалева — М.: «КАНОН-пресс-Ц», «Кучково поле», 2000. — 89 с.


Настоящее эссе представляет собой интерпретацию двух работ Гарольда Гарфинкеля, таких как «Исследование привычных оснований повседневных действий» и «Обыденное знание социальных структур: документальный метод интерпретации в профессиональном и непрофессиональном поиске фактов».

Гарольд Гарфинкель «Исследование привычных оснований повседневных действий».

Повествование автор начинает с определения такого феномена как «нравственный закон» в социологии. Согласно его точке зрения, нравственный закон находится вне индивидов и формируется посредством воспроизведения ими повседневных действий в соответствии с определенными закономерностями. Нравственный закон воспринимается индивидами как обычный ход действий, повседневный уклад жизни, ничем не выделяющийся факт. Если исходить из названия данной статьи, то речь в исследовании, проведенном Г. Гарфинкелем, пойдет именно о структуре этих действий, которые в повседневной жизни ничем не выделяются. Однако эти картины повседневной жизни люди воспринимают по-разному, определяя их как правильные или неправильные. Представление о реальном мире и о том, что в него внесли живущие в нем люди, формирует в сознании человека картины повседневной жизни или «естественные события жизни». Они выполняют роль фиксатора в памяти человека определенных моментов его жизни. Эти моменты побуждают актора на совершение чего-либо полезного для этого мира, к ним он может вернуться и осознать что-то, возможно, важное. Итак, согласно автору предмет социологии составляет изучение мира повседневной жизни во всем его многообразии. Но, к сожалению, возникают трудности в исследовании данной проблемы, так как социология не располагает конкретными данными и методами, позволяющими раскрыть интересующую тему. Согласно Г. Гарфинкелю, само существование мира здравого смысла является для социолога исследовательской проблемой. Тема повседневного мира до сих пор не изучалась, в связи с этим, Гарольд Гарфинкель стремится в данной работе показать необходимость изучения действий, основанных на здравом смысле.

Как сделать обыденные сцены заметными.

При анализе повседневных занятий испытуемых исследователи обычно упускают из вида обстоятельства «социально стандартизованные и стандартизирующие, «видимые, но не замечаемые», ожидаемые, фоновые черты повседневных событий».[1] Таким образом, события, составляющие, как бы, фон деятельности актора упускаются из вида, с точки зрения автора, именно эти фоновые действия и составляют основу интерпретации актором повседневного мира. И если ради интереса у испытуемого попытаться узнать подробности этих автоматических, фоновых действиях, то вероятно ответа не поступит. Действия видимые, но обычно не замечаемые, формируют фоновое ожидание, которое играет несомненную роль в качестве исследования. В своем исследовании Гарольд Гарфинкель пытается выявить некоторые фоновые ожидания и соотнести их с устойчивыми социальными структурами повседневных занятий. Изначально предполагается нарушить привычных ход вещей в житейских сценах. Согласно автору некоторую ясность природы повседневных действий помогли бы прояснить действия, предпринимаемые для нарушения баланса привычного хода вещей. Проведением таких процедур Г. Гарфинкель стремится показать «странность» кажущегося таким знакомым мира.

Некоторые существенные особенности общих пониманий.

Согласно некоторому мнению общность пониманий невозможно измерить объемом общего согласия по конкретным вопросам. Это автор иллюстрирует, приводя пример разговора мужа и жены. Разговор фиксировался следующим образом, слева вписывалось то, что собеседники реально говорили, а справа то, что они под этими словами подразумевали. В результате эксперимента был выявлен ряд обстоятельств. Было замечено, что партнеры понимали друг друга, хотя многое и не было произнесено, они понимали друг друга также благодаря тому, что воспринимали последовательность реплик во времени, понимая реплики не как набор слов, а как предполагаемое продолжение разговора. Понимание происходило благодаря предварительной осведомленности собеседников о ряде событий. Каждый собеседник, следя за ходом разговора, подразумевал как предысторию происходивших событий, так и возможные варианты их будущего развития, также для лучшего понимания событий партнеры ждали следующей реплики и готовы были к этому ожиданию. Для измерения общности представлений, по мнению Г. Гарфинкеля, необходимо введение еще одного временного показателя «особой роли времени, которая заключается в том, что оно делает предмет разговора («то, о чем говорят») событием, разворачивающимся и развернутым в процессе создававших его действий; той роли времени, которая позволяет и процесс, и его результат воспринимать каждым участником изнутри этого развертывания, причем каждый воспринимает их как со своей стороны, так и от имени другого».[2] Понятным разговор сделали ряд особенностей, без которых собеседники не смогли бы взаимодействовать. Итак, это осведомленность о биографии собеседника, понимание его задач, без знания контекста существующих отношений между собеседниками. Неопределенность разговора; события, обсуждаемые в нем, были известны собеседникам, они представляли собой набор условий, согласно которым события произошли, незнание ситуации привело бы к тому, что разговор не состоялся бы. Для осмысления высказывания, необходимо ожидание следующей реплики, так как она, возможно, привнесет больше ясности в предыдущую часть разговора. Особую роль играла последовательность реплик, интонация с которой они были произнесены. Если бы отделить эти свойства от временного контекста, то возможно было бы воспринимать ситуацию посредством соотнесения ее с определенным набором альтернативных значений и выбором соответствующих им способов решения ситуации. «Последние свойства – это свойства строго рационального дискурса, как они идеализированы в правилах, определяющих адекватное логическое доказательство».[3] В повседневном разговоре люди не применяют логически правильно построенные предложения, они ожидают, что собеседник сам догадается, что от него требуется, повседневной речи свойственны случайный выбор выражений, их неопределенность. Наличие этих свойств является неотъемлемой частью повседневного общения людей, видимые, но не замечаемые высказывания делают доступной пониманию речь, лишенную, казалось бы, логической связности.

Следующий опыт, который описывает автор, состоит в том, что студенты в ходе обычного разговора с их знакомыми делают вид, что не понимают, о чем ведется речь и задают уточняющие вопросы. В итоге выходит, что нарушается взаимопонимание собеседников, так как знакомые студентов попадают в полное недоумение от задаваемых им уточняющих вопросов. Смысл этого эксперимента, по моему мнению, состоит в том, чтобы показать насколько большую роль в повседневном разговоре играют фоновые ожидания. Далее был проведен опыт, по которому студенты должны были наблюдать за обстановкой происходившей в их доме с позиции постороннего человека, так чтобы о данном им задании никто из членов семьи не знал. По отчетам студентов было выявлено, что описывая собственный дом без привязки в происходившим событиям, подразумеваемого и знакомого наблюдателю смысла, действия людей казались, зачастую, нелепыми. Многих студентов увиденная картина расстроила, другие открыли для себя много нового, но большинство решило, что увиденная ими картина неверна, и поспешили вернуться к обыденной жизни в роли самого себя. Из отчетов студентов Г. Гарфинкель сделал ряд выводов, согласно которым испытуемые при наблюдении не брали во внимание известный им контекст, контекст был важен им для рассмотрения его сущностных структур, чтобы осуществить это наблюдатель контактировал с другими как «чужой», но это был его выбор, аспекты такого наблюдения студенты сочли весьма странными. Продолжение последнего эксперимента состояло в том, что студенты должны были уже не наблюдать со стороны как посторонний человек, но и действовать соответственно этой роли. Некоторые испытуемые отказались от участия в данном эксперименте, боясь за его последствия, а те, кто согласился, были шокированы результатом. Члены семьи были в полном недоразумении от происходящего, они не понимали в чем причина такого поведения, что вызывало зачастую вспышки гнева, раздражение, скандалы. Члены семьи пытались найти всяческие объяснения изменившегося поведения студента. В этом эксперименте по сравнению с предыдущим очень немногие студенты сохраняли непричастность к происходившим событиям, и в точности соответствовали отведенной роли. Суть эксперимента, на мой взгляд, в том, что в повседневной жизни мы привыкаем обращаться к своим родным определенным образом, исключая иногда формальные правила вежливости, и доходит до того, что применяя эти правила, студент выглядит абсолютно нелепо.

Фоновые понимания и социальные аффекты.

Как замечает Г. Гарфинкель очень мало сведений о социально структурированных условиях формирования аффектов. Таким образом, роль, которую играет общий фон в их возникновении остается неизвестной. Связь между общим пониманием и аффектами, согласно автору, можно проследить на примере такого феномена, как недоверие. Согласно Г. Гарфинкелю проявление недоверия должно вызвать в человеке, к которому оно проявлено, требование объяснения причины недоверия, и также гнев. У человека, который испытывает недоверие должно возникнуть чувство ничтожества за проявление недоверия, сочетающееся с внутренним чувством достоинства, так как на самом деле недоверия он не проявляет. Был осуществлен эксперимент, где от студентов требовалось проявить недоверие к незнакомому лицу, только двое согласились сделать это, остальные выбрали в качестве жертвы знакомых или родственников. В результате, с незнакомыми людьми реакция проявилась во вспышке гнева, а у друзей и родственников в непонимании и также злости.

Фоновое понимание и неразбериха.

«Возможность общего понимания состоит не в проявляемой мере общего знания общественных структур, но целиком и полностью заключается в узаконенном характере действий в соответствии с ожиданиями повседневной жизни как морали».[4] То есть важно не то, что собеседники знают совместно об окружающей действительности, важно как они её интерпретируют, если их интерпретации соответствуют ожиданиям оппонента, то коммуникация должна быть успешной, а если кто-либо отклоняется от ожидаемого характера действий, это может привести к разным неблагоприятным последствиям. Стабильность согласованных действий определяется, таким образом, соответствием условиям общественной организации, которая мотивированно подчиняет акторов определенным нормам поведения, установленным в обществе. Мотивированность в подчинении отдельного человека заключается в принятии им «естественных фактов жизни в обществе». Нарушение фоновых ожиданий, вызванное недоверием, привело к дезорганизации взаимодействия индивидов, Г. Гарфинкель заимствует определение этих ожиданий у А. Шюца. Согласно Шюцу свойства, приписываемые им событиям, являются очевидными, они не связаны с конкретным личным опытом. Выделенные им признаки характеризуют те события, которым индивид обычно не уделяет внимания.

Так как каждое ожидание вызывает некоторую реакцию в окружающей среде, возможно вызвать изменение ожиданий, изменив события так, чтобы нарушилось предполагаемое ожидание актора относительно какого-либо события. Гарольд Гарфинкель разработал три способа нарушения ожиданий: «участник не сможет обратить ситуацию в игру, шутку, эксперимент, розыгрыш и т.п.; у него не будет времени на выработку нового определения своих обстоятельств; он будет лишен консенсуальной поддержки для альтернативного определения социальной реальности».[5] В ходе проведенного эксперимента было выявлено, что при нарушении фоновых ожиданий, испытуемые усомнились в правильности понимания ими «естественных фактов жизни».

Общие понимания и тот факт, что модели человека в обществе изображают его «здравомыслящим дураком».

Теоретикам в области общественных наук свойственно подводить ситуации и действия в них под общую стандартизированную структуру. В этой связи индивид предстает как «здравомыслящий дурак» в культурном или психологическом смысле. Г. Гарфинкель подразумевает под культурным дураком, человека, действующего в обществе сконструированном социологом, сообразно с представлениями, продиктованными общей культурой, а психологический дурак действует в обществе сконструированном психологом, в соответствии с альтернативами поведения, обусловленными особенностями его психики. Существенным в обеих моделях является тот факт, что способность актора здраво мыслить здесь и сейчас отодвигается на второй план. Среди исследователей распространена проблема, рассматривать ли действия индивида с позиций здравого смысла, или отбросить эту затею. Популярный выход из данной ситуации состоит в рассмотрении исследователем действий с позиции того, как «должно быть». Таким образом, исследователи формируют теории, которые не подтверждаются на практике. Примером такой теории, по мнению Г. Гарфинкеля, служит «институционализированное правило единой цены» Т. Парсонса. Был проведен эксперимент, где студенты должны были торговаться на рынке с продавцами в целях понижения цены покупки. Так согласно его теории, ожидание должно было заставить в ходе эксперимента студентов почувствовать неловкость и даже стыд, а продавцов беспокойство и раздражение. Однако в ходе эксперимента наблюдалось обратное – продавцы еле реагировали на действия студентов, а студенты с каждой новой попыткой получали от сделанного удовольствие. В этой связи, чем важнее правило, с точки зрения Гарфинкеля, тем больше вероятность его недостоверности, т.е. что оно было выведено чисто теоретически.

Другой способ представления человека культурным дураком Гарфинкель видит в теориях формальных свойств знаков и символов. В таких теориях исследователь требует от испытуемого определенного поведения, для соответствия эксперименту, однако при использовании символов испытуемые не оправдывают надежд ученых и действуют опытным путем, не так как предполагал исследователь. Гарольд Гарфинкель приводит пример игры в крестики нолики, где студент нарушает правила игры, а именно стирает ход оппонента и делает свой. Что удивительно, по статистике большинство соперников не реагировали на действия студента и находили в них скрытый смысл (проявление симпатии или напротив стремление оскорбить).

Г. Гарфинкель приводит очередной пример, как человека можно представить здравомыслящим дураком. Он состоит в том, что зачастую люди заключают друг с другом соглашения, условия которых они не обсуждали. Согласно автору все соглашения попадают под юрисдикцию условия et cetera. «Условие et cetera обеспечивает уверенность человека в том, что неизвестные условия встречаются на каждом шагу и в любой момент могут потребовать от него ретроспективного возвращения к условиям соглашения, чтобы выяснить – в свете происходящих событий, в чем же «на самом деле» состояло это соглашение « в первую очередь» и «всегда».[6] В пример такого рода соглашения автор приводит ситуацию, когда в ходе диалога собеседник показывает испытуемому скрытый ранее диктофон, что вызывает недоумение у первого и оба собеседника заключают соглашение по поводу произошедшей ситуации. Таким образом, проявляется нарушение якобы существовавшего соглашения о неразглашении случившегося разговора.

Итак, исследование здравого смысла доступно как мы видели не только профессиональным социологам, но и любым людям, интересующимся данной проблематикой. Происходит «переоткрытие здравого смысла» в связи с тем, что социологи, говоря о нем в своих теориях, мало уделяли внимания тому, что данная проблема является определяющей для социологии.

Г. Гарфинкель «Обыденное знание социальных структур: документальный метод интерпретации в профессиональном и непрофессиональном поиске фактов».

Повествование начинается с определения «общей культуры», которая представляет собой набор знаний и действий, на которые люди опираются в повседневных делах и считают, что другие поступают таким же образом. К набору таких вещей, которые имеет в виду любой благоразумный член общества, Г. Гарфинкель относит семейные отношения, ответственность, доход, ведение рынка и др. По мнению Гарольда Гарфинкеля предмет для социологии должны составлять «знание и процедуры, используемые членами общества для его собирания, проверки, управления им и его передачи».[7]Данная работа Г. Гарфинкеля представляет собой такой способ восприятия мира, где его члены воспринимают описания общества как нечто им присущее определяющее их компетенцию. Будет рассмотрена процедура осуществления сбора фактических знаний о социальной структуре.

Зачастую исследователям, для понимания сущности ситуаций или объектов, необходимо представить эти ситуации в будущем или дождаться проявления определенных обстоятельств и сделав это, для них все становится на свои места. Часто перед исследователем стоит альтернативный выбор между вариантами решений поставленной задачи, в этом смысле он «знать» не знает и не может знать, что он делает, до или во время того, как он это делает».[8] Несмотря на то, что перед ученым появляются такие сложности, существуют методы, с помощью которых принимаются решения относительно смысла, фактов, метода и причинности. Одним из таких методов является «документальный метод интерпретации», созданный Карлом Мангеймом. Данный метод заключается в документальном обосновании паттерна. Документальный метод применим для повседневных наблюдений, он полезен для наилучшего понимания обычных жестов, повседневных персонажей. Также описываемый метод применим для объяснения ряда таких «социологически анализируемых событий, как стратегии для управления впечатлениями Гофмана, кризисы личности Эриксона, типы конформизма Рисмена»[9] и др. Для наилучшего понимания документального метода была разработана его демонстрация. Перейдем к ее рассмотрению. Эксперимент состоял в том, что испытуемым предлагалось пройти беседу с психологом, которая проходила бы в следующей форме. Испытуемый должен был описать интересующую его ситуацию и задать десять вопросов, предполагающих ответ да/нет. По ходу получения ответов испытуемый мог высказывать свою точку зрения, но психолог этого не слышал. Все записывалось на диктофон. По итогам исследования был выявлен ряд наблюдений. Примечательно то, что когда испытуемые получали отрицательный ответ, они искали оправдание советчику, они ссылались на незнание психологом деталей ситуации. Вопросы, задаваемые испытуемыми, формировались в процессе получения ответов. После процедуры, по сути, проблемы озвученные испытуемыми остались неразрешенными, потому что независимо от того, какие ответы они получили, участники эксперимента сформировали свое мнение относительно проблемы, интерпретировав ответ советчика. Эксперимент проводился для определения реакции испытуемых на даваемые им советы, когда они получали удовлетворительный ответ, то соглашались с ним, а получая отрицательный ответ, они ссылались на ряд причин приведших к такому недоразумению. Испытуемые, можно сказать, сами формировали совет для решения своей проблемы.

Использование документального метода характерно для исследователя проводившего опрос, а затем резюмирующего полученные ответы и пытающегося понять, а что же подразумевал респондент, давая такой ответ? Также метод используется при описании деятельности предприятия, посредством компоновки отрывков из отчетов, протоколов, относящихся к исследуемому событию. Также документальный метод применим к строго регламентированным ситуациям, где информация данная респондентом должна соответствовать той, которую написал интервьюер. Ситуации, в которых производится профессиональное социологическое исследование могут быть непредсказуемыми, то есть изменяться под влиянием ряда факторов, независимо от того рассчитывает на это социолог или нет. Например, составляя опрос, социолог ожидает определенных ответов, формулируя вопросы анкет. Однако зачастую при ознакомлении с результатами опроса всплывают смутные данные. Затем инструкция интервьюера предполагает определенные правила ведения опроса, но на практике происходят некоторые расхождения с теорией. Бывает так, что исследователь заранее не знает, к чему приведут его действия и узнает об этом по ходу процесса. Или же он не совсем понимает цель своего исследования и додумывает ее в процессе достижения этой непонятной цели. В этой связи, не понимая смысла производимых действий, социолог не может выявить наиболее приемлемое из ряда альтернативных решений. Именно этих ситуаций должен стремиться избежать социолог, производя свою исследовательскую деятельность. «На своем «рабочем жаргоне» исследователи называют эти свойства своих реальных ситуаций опросов и необходимость управления ими «практическими обстоятельствами».[10] Социолог должен стремиться управлять своими действиями и предвидеть неблагоприятные исходы. Говоря о «разумных результатах» проделанной работы, исследователи подразумевают эти свойства ситуаций, в процессе проявления которых и формируются документальные результаты исследования. Присвоение им статуса разумности предполагает понимание того, что исследование проводилось в соответствии с приведенными выше свойствами ситуаций. Такое понимание исследования ведет к возникновению новой проблемы для социологии, которая заключается в том, что большинство исследований теряют связь «между наблюдаемыми внешними проявлениями и ожидаемыми событиями».[11] «Важным аргументом в пользу такого акцента является то, что документальный метод есть научно ошибочная процедура; что его использование искажает объективный мир в зеркале субъективного предубеждения; и что там, где ситуации выбора на уровне здравого смысла существуют, они осуществляются как исторические помехи».[12]





[1] Гарфинкель Г. Исследование привычных оснований повседневных действий // Социологическое обозрение – 2002. – Т. 2 №1 – 43 с.

[2] Гарфинкель Г. Исследование привычных оснований повседневных действий // Социологическое обозрение – 2002. – Т. 2 №1 – 45-46 с.

[3] Гарфинкель Г. Исследование привычных оснований повседневных действий // Социологическое обозрение – 2002. – Т. 2 №1 – 46 с.

[4] Гарфинкель Г. Исследование привычных оснований повседневных действий // Социологическое обозрение – 2002. – Т. 2 №1 – 54 с.

[5] Гарфинкель Г. Исследование привычных оснований повседневных действий // Социологическое обозрение – 2002. – Т. 2 №1 – 57 с.

[6] Гарфинкель Г. Исследование привычных оснований повседневных действий // Социологическое обозрение – 2002. – Т. 2 №1 – 68 с.

[7] Гарфинкель Г. Обыденное знание социальных структур: документальный метод интерпретации в профессиональном и непрофессиональном поиске фактов. // Социологическое обозрение – 2003. – Т. 3 №1 – 3 с.

[8]Гарфинкель Г. Обыденное знание социальных структур: документальный метод интерпретации в профессиональном и непрофессиональном поиске фактов. // Социологическое обозрение – 2003. – Т. 3 №1 – 4 с.

[9] Гарфинкель Г. Обыденное знание социальных структур: документальный метод интерпретации в профессиональном и непрофессиональном поиске фактов. // Социологическое обозрение – 2003. – Т. 3 №1 – 4 с.

[10] Гарфинкель Г. Обыденное знание социальных структур: документальный метод интерпретации в профессиональном и непрофессиональном поиске фактов. // Социологическое обозрение – 2003. – Т. 3 №1 – 17 с.

[11] Гарфинкель Г. Обыденное знание социальных структур: документальный метод интерпретации в профессиональном и непрофессиональном поиске фактов. // Социологическое обозрение – 2003. – Т. 3 №1 – 17 с.

[12] Гарфинкель Г. Обыденное знание социальных структур: документальный метод интерпретации в профессиональном и непрофессиональном поиске фактов. // Социологическое обозрение – 2003. – Т. 3 №1 – 18 с.

Apr. 23rd, 2013

Настоящее эссе написано на основе прочитанных мною работ А. Шюца, таких как «Обыденная и научная интерпретация человеческого действия», «О множественности реальностей», «Формирование понятия и теории в социальных науках».

Шюц А. «Обыденная и научная интерпретация человеческого действия».

Шюц разделяет точку зрения, Уайтхеда, Джемса, Дьюи, Гуссерль, Бергсона, которая состоит в том, что все факты, представляющие интерес как для ученого, так и для обыденного обозревателя, имеют абстрактную, формализованную природу. Но это не говорит о том, что мы не можем познавать объекты мира такими, какие они есть, это говорит о том, что под угол нашего зрения попадают определенные аспекты этих объектов значимые в каком-либо конкретном исследовании. Эти обобщения, формализованные факты, которые соотносятся с определенным уровнем мышления, согласно автору, представляют собой конструкты, в этой связи не существует чистых фактов, все они отобраны из определенного контекста. Далее А. Шюц вводит различие между естественными и социальными науками, которое следует из определения научных конструктов, формируемых из замены конструктов обыденного мышления. Таким образом, для естественных наук характерно описывать факты такими какие они есть, не придавая им никакой структуры, не абстрагируя их. В случае социальных наук другая картина: социальный мир имеет определенное значение для населяющих его индивидов, поэтому среди них формируются конструкты здравого смысла. В связи с этим у социального ученого появляется новая задача – формировать научные конструкты из уже существующих конструктов здравого смысла. В современном мире, существует дилемма в научном сообществе. Она связана с тем, что одна часть ученых разделяет природу и социальный мир, а другая находит методы присущие естественным наукам применимыми к социальным. Иногда знание кажется более достоверным, если естественнонаучные методы применяются к социальным реалиям. По мнению А. Шюца, для преодоления данной проблемы необходимо вводить специальные методологические приемы, например, он выделяет такой как, конструирование образцов рационального действия.

Анализируя то, как взрослый здравомыслящий человек познает существующий мир, автор приходит к выводу, что индивид интерпретирует реальность в соответствии с уже известным ему опытом, который, возможно, передали ему родители, т.е. с наличным знанием. Наличное знание предполагает включенность в мышление индивида осознания того, что этот мир состоит из ограниченного числа характеризующихся определенными свойствами объектов, которые могут попадать под его воздействие. Объекты не появляются как абсолютно новые, они соотносятся с уже существующим опытом, тем самым может быть, внося в него свои коррективы. «Непроблематизированный предшествующий опыт, однако, изначально дан как типизированный, т.е. несущий открытый горизонт ожидаемого сходного опыта».[1]Восприятие объектов происходит посредством соотнесения их с уже накопленным багажом типовых представлений о предметах. Видя перед собой автомобиль определенной марки, человеку нет нужды соотносить увиденный объект с обобщенным понятием машина, достаточно отнести его к конкретному типу. Таким образом, в огромном множестве объектов для любого индивида можно выделить число тех, которые будут релевантны для него, также имея дело с каким-либо объектом, обычно, нас интересует какое-то конкретное его свойство, а не совокупность всех его составляющих. Согласно автору, изменение целей, следовательно, ведет к смещению контекста, т.е. с течением времени для нас может стать значимым другое свойство объекта, в то время как первое отойдет на второй план.

По мнению А. Шюца, мир интерсубъективен, так как индивиды живут в нем, находясь в постоянной связи друг с другом, обусловленной или работой или каким-то иным взаимодействием. Дальнейшей задачей для него предстает необходимость рассмотрения конструктов, возникающих в обыденном мышлении, но это возможно после обзора трех аспектов проблемы социализации знания: «а) взаимность перспектив, или структурная социализация знания; б)социальное происхождение, или генетическая социализация знания; в)социальное распределение знания».[2] А. Шюц выдвигает всеобщий тезис взаимности перспектив, который включает в себя две фундаментальные идеализации: идеализация взаимозаменяемости точек зрения и идеализация соответствия систем релевантностей. Первая предполагает, что если одного наблюдателя поменять местами с другим, то они увидят то же самое, что на их месте видел предыдущий, т.е. первый будет смотреть на предметы, как бы это делал другой, и наоборот. Вторая предполагает, что каждый интерпретирует объекты, так как это бы сделал другой, или, по крайней мере, с некоторой похожестью. Данный тезис заменяет индивидуальные особенности мышления индивидов и подводит их под общие обыденные конструкты мышления, предполагающие, что объекты, рассматриваемые одним индивидом, имеют для него то же значение, что и для другого, который придерживается примерно таких же взглядов как и первый. «Таким образом, всеобщий тезис взаимности перспектив приводит к способность постижения объектов и их аспектов, реально известных мне и потенциально известных вам, как ко всеобщему знанию».[3] Такое всеобщее знание А. Шюц считает объективным и анонимным в том смысле, что знание не зависит от индивидуальных особенностей ситуаций, в которых находятся индивиды, а также от их личных целей. По мнению автора, следует подводить конкретные определения объектов и ситуаций под общие конструкты. Это позволит понять важность многих ранее недосягаемых проблем, это значит, что следует подводить реальность под некие типы ситуации, типы взглядов, которые бы заменили личные предпочтения индивидов.

Однако сам А. Шюц замечает, что тезис взаимности перспектив создает некую сложность, состоящую в том, что знание одного индивида только потенциально может соответствовать знанию другого. Так, например, можно быть гением в одной области, но в другой оставаться полным невеждой. Распределение знания формируется посредством социального опыта и личных интересов. Также на основе опыта мы определяем к специалисту какой области знания, следует обратиться для решения поставленной задачи. В этой связи «в повседневной жизни я контролирую типы областей осведомленности Другого, область и текстуру его знания».[4] Характеризуя отношения индивидов, А. Шюц предлагает следующую структуру: «Я» воспринимает других индивидов и ситуации в мире, помещая себя в центр событий. Отношения с другими приобретают смысл только тогда, когда они отнесены к «Я», и в этом случае они получают обозначение «Мы». Следующая категория, выражающая отношение к «Мы» и «Я», где в центр помещено «Я», называется «Вы». Третья сторона в отношениях к «Вы» именуется как «Они». А. Шюц рассматривает отношения между современниками. Отношения помещены не только во временные рамки, но и в пространственные. Отношения между друзьями или мимолетно познакомившимися людьми, автор называет отношения «лицом-к-лицу». Когда индивид находится с кем-либо в одном пространстве, это дает ему возможность изучить жесты и манеру поведения собеседника, заметить его индивидуальные особенности, нахождение вместе в определенный период времени, также представляет такую возможность. Таким образом, «товарищи (consociates) взаимно вовлечены в биографии друг друга; они вместе взрослеют; они живут, можно сказать в чистом Мы-отношении».[5] В современном мире, как отмечает А. Шюц, возрастает роль анонимности отношений, поведение подводится под общие типовые конструкты и тем самым происходит обезличивание индивидов. Мы-отношения же способствуют сохранению индивидуальности и уникальности каждого в общении.

А. Шюц «О множественности реальностей».

Данную работу Альфред Шюц начинает с обращения к представлению У. Джеймса о реальности. Согласно Джеймсу реальное субъективно, и реальным он считает все, что вызывает эмоциональную реакцию, интерес. Определяя реальное, У. Джеймс применяет такое понятие как «окаймление», этим он хочет сказать, что все реальное находится в каком-либо отношении к нам и человеку вообще присуще стремление «наделить реальностью все постижимое, пока оно остается непротиворечивым».[6] У. Джеймс выделили много миров или реальностей, так как, по его мнению, каждый из них уникален. Их существование разрозненно, потому что, находясь в одной реальности, мы отходим от другой и так далее. А. Шюц в данной работе ставит перед собой задачу проследить связь между миром повседневной жизни и миром научного созерцания.

Реальность мира повседневной жизни.

Повседневный мир связан с естественными установками индивидов на него. Мир повседневности представляется как уже ранее существующий и организованный предыдущими поколениями людей. Нам же передается наличное знание об этом мире. Посредством этого знания в нашем сознании формируется представление о том, что мир имеет определенные рамки, например, число, входящих в него объектов, с которыми мы можем взаимодействовать, можем влиять на них, также как и они на нас. Естественная установка видит мир как общий для всех, для нее не важен набор конкретных характеристик объектов, а важен практический интерес. Таким образом, индивид должен вносить в мир что-то новое, используя полученный практический опыт, также как и мир может изменить индивида. «Мир повседневной жизни есть сцена и одновременно объект наших действий и взаимодействий».[7]

Проявления спонтанной жизни человека во внешнем мире и некоторых из её форм.

Альфред Шюц задается вопросом, а что же следует понимать под термином «действие»? Согласно его точке зрения, действие – это спонтанная реакция индивидов на повседневный мир. Однако сам индивид не обозначает для себя эти реакции как действие и также не воспринимает совершенные действия, как изменяющие окружающий мир. Согласно бихевиоризму существует различение открытого, скрытого и подоткрытого поведения, но Альфред Шюц считает, что незачем обращаться к данной терминологии, так как она не способна объяснить «проявления спонтанности в актах речи».[8] Автора интересует вопрос, какую установку человек принимает по отношению к тому, что с ним происходит, то есть важен субъективный смысл, придаваемый им объектам повседневного мира. Здесь возможно проследить влияние Макса вебера на постановку вопроса Альфредом Шюцем, вспомним определение социального действия Вебера: «действием» мы называем действие человека (независимо от того носит ли оно внешний или внутренний характер, сводится ли к невмешательству или терпеливому приятию), если и поскольку действующий индивид или индивиды связывают с ним субъективный смысл».[9] Ключевым понятием, как у Вебера, так и у Шюца, является субъективный смысл. Посмотрим же, как Альфред Шюц определяет смысл. Согласно автору, смысл это не то значение, которое придается действию как осуществляемому здесь и сейчас, а значение, придаваемое ему в качестве интерпретации пережитого опыта, применяемой к данному действию. «Они становятся осмысленными, когда я схватываю их как четко отграниченный опыт прошлого, а это значит – в ретроспекции».[10] В Этой связи у автора возникает вопрос а существуют ли действия субъективно не осмысленные, да существуют – отвечает он. Такие действия как рефлексы, а также и походка, мимика лица, которые характеризуют человека, не остаются в памяти индивида, он их не осознает, они существуют в данный конкретный момент. «Субъективно осмысленные переживания, имеющие истоком нашу спонтанную жизнь, следует называть активностью».[11]Согласно А. Шюцу, активность может быть открытой – простое делание, и скрытой – простое думание. Таким образом, под это определение попадают все автоматически воспроизводимые действия человека. Итак, учитывая предыдущее изложение, действие, согласно автору это преднамеренная активность, которая запланирована, не имеет значение ее форма (открытая или скрытая). Если активность скрытая и не предполагается ее реализация в действие, то она остается в виде фантазии, а если наоборот, то она представляет собой целенаправленное действие. Открытую активность А. Шюц обозначает таким понятием как рабочая операция. «Рабочая операция является действием во внешнем мире, основанном на проекте и характеризующимся намерением вызвать спроектированное положение дел посредством телодвижений».[12] Эта категория по мнению автора является наиболее значительной для определения повседневной реальности.




[1] Шюц А. Обыденная и научная интерпретация человеческого действия — 11 с.

[2] Шюц А. Обыденная и научная интерпретация человеческого действия — 14 с.

[3] Шюц А. Обыденная и научная интерпретация человеческого действия — 15 с.

[4] Шюц А. Обыденная и научная интерпретация человеческого действия — 17 с.

[5] Шюц А. Обыденная и научная интерпретация человеческого действия — 19 с.

[6] Шюц А. О множественности реальностей. — 3 с.

[7]Шюц А. О множественности реальностей. — 4 с.

[8]Шюц А. О множественности реальностей. — 4 с.

[9] Вебер М. Основные социологические понятия // Вебер М. Избранные произведения.— М.: Прогресс, 1990.—454с

[10]Шюц А. О множественности реальностей. — 5 с.

[11]Шюц А. О множественности реальностей. — 5 с.

[12]Шюц А. О множественности реальностей. — 6 с.

Эссе представляет собой анализ трех работ Герберта Блумера, таких как «Общество как символическая интеракция», «Социальные установки и несимволическое взаимодействие» и «Социологические импликации мышления Джорджа Герберта Мида». Итак, перейдем же к содержанию моей работы.

Герберт Блумер. Общество как символическая интеракция.

Работу автор начинает с определения того, чем в его понимании является «символическая интеракция. Итак, согласно Блумеру, индивиды не просто ориентированы на действия других, особенность состоит в том, что каждый определяет действие другого по своему, в соответствии со смыслом, символами, которые с этим действием соотносятся в его понимании. Таким образом, «люди интерпретируют или определяют действия друг друга»[1]. Многие теоретики говорили в своих работах о подобного рода интерпретациях, однако, не придавая внимания анализу данного явления и его роли во взаимодействии людей. Среди них автор выделяет Джорджа Мида, который напротив, уделял внимание решению данной проблемы. Согласно Г. Блумеру основное место в анализе Дж. Мида занимает понятие «Я», которое состоит в том, что индивид может совершать действие в отношении себя, так как бы он сделал это в отношении другого. Данная категория занимает центральное место в сознании индивида, с ее помощью он познает окружающую его действительность. Благодаря сознанию индивид формирует собственное представление и понимание окружающих его вещей, т.е. каждая вещь, обретает значение, и общая картина окружающего мира складывается из совокупности всех этих значений. Тогда интерпретация действия, это, согласно Блумеру, не что иное, как придание действию другого определенного значения.

Возможно, в тексте содержится имплицитная критика такого направления как бихевиоризм, согласно которому поведение понимается как совокупность двигательных и сводимых к ним словесных ответов на окружающих, это направление исключает сознание как определяющий фактор. Например, «сознательная жизнь человека с того времени, как он просыпается утром и до того, как он засыпает вечером, представляет собой сплошной поток формирования значений вещей, с которыми он имеет дело и которые он принимает во внимание. Таким образом, человек, его организм взаимодействует с окружающим миром посредством механизма формирования значений»[2]. Видно, что, по мнению Г. Блумера, как раз сознание индивида, его способность определять значения вещей и есть определяющий фактов в осуществлении взаимодействия между индивидом и окружающей средой.

С точки зрения Г. Блумера, понятие «значение» для Дж. Мида имеет особый интерес. Придать значение вещи, значит выделить ее на фоне остальных вещей, это сравнимо с понятием «объект» в терминологии Дж. Мида, но разнородно с понятием «стимул». Различие в том, что объект в отличие от стимула не может оказывать воздействие на индивида, индивид сам выбирает объекты в процессе осуществляемой им деятельности. Также процесс осуществления действия имеет некоторые рамки, установленные обществом. Это проявляется в том, что, действуя, индивид ориентируется на ожидания других, на запреты или угрозы, также соотносит, какие условия будут благоприятствовать действию, а какие наоборот. В этой связи действие конструируется в социальном контексте. Процесс формирования значений нельзя, по мнению Г. Блумера, относить к внутренним и внешним силам, оказывающим воздействие на индивида, он сам формирует значения и интерпретирует действия, его поведение «не является результатом давления окружающей среды, стимулов, социальных установок и идей»[3]. Согласно Дж. Миду, замечает Г. Блумер, групповое действие предполагает приспособление друг к другу индивидуальных действий. Вступая во взаимодействие, индивид узнает, что собираются делать другие и тем самым просчитывает наиболее лучший вариант собственного действия, таким образом, подстраиваясь по действия других акторов.

«Человеческое общество необходимо рассматривать как состоящее из действующих людей, и жизнь общества надо рассматривать как состоящую из этих действий»[4]. Для Г. Блумера особое значение имеет, что общество формируется из составляющих его «действующих единиц». Также немаловажен тот факт, что любое действие происходит в конкретной ситуации, в и отношении к ней, т.е. индивид должен принять во внимание все окружающие условия и явления, оценить их и решить как действовать по отношению к ним. Индивидуальное действие представляет собой не просто его осуществление, а его конструирование, предполагается, что индивид первоначально просчитывает возможные вариации действия, соотнося их с социальным контекстом. Как представитель Чикагской школы, Г. Блумер придерживается такого стандарта, который состоит в том, что следует переходить от теоретизирования к эмпирическому исследованию, и это подтверждается доступностью, выдвигаемых автором положений, в опыте.

С точки зрения символического интеракционизма, исследователь должен стремиться понять процесс интерпретации, посредством которого индивид конструирует свои действия. Осуществлять это понимание исследователь должен, становясь или вживаясь в роль исследуемой социальной единицы, т.е. если процесс интерпретации – это формирование значений, то чтобы понять их нужно смотреть на формируемые значения с позиции изучаемого индивида. В этом подходе проявляется отличие символического интеракционизма от положений традиционной социологии, так как с позиций последней следует исследовать объект со стороны, тем самым оставаясь «объективным наблюдателем». Но символический интеракционизм «считает», что, действуя таким образом, исследователь придет «к риску проявления наихудшего субъективизма – объективный наблюдатель склонен включить в процесс интеракции свои собственные догадки вместо того, чтобы понять процесс так, как он происходит у действующей единицы»[5]. Социальная организации с точки зрения данного подхода есть структура в рамках которой индивид осуществляет свои действия. Однако в отношении нее индивид не действует, он осуществляет деятельность по отношению к ситуациям, включающим определенный набор символов, и созданным социальной организацией. Такое влияние социальной организации на действия акторов стабильно существует, по мнению Г. Блумера, в архаических обществах. Что касается современных обществ, то социальная организация там ослабевает. Это происходит в связи с тем, что возникновение новых ситуаций зачастую включает ранее не существующие комбинации действий, т.е. не урегулированные определением ситуации, поэтому интерпретации действий индивидов могут существенно отличаться. Таким образом, вновь возникающие ситуации не определены предшествующими, новые ситуации влекут за собой изменения в действиях акторов. В этой связи «любое социальное изменение опосредуется действующими единицами, интерпретирующими ситуации, с которыми они сталкиваются».[6]

Блумер Г. Социальные установки и несимволическое взаимодействие.

В данной главе автор уделяет внимание изучению аффективной природы социальных установок, которое обычно другие исследователи, по его мнению, упускают из вида. Обычно, когда дело касается социальных установок, раскрывается их символическое содержание. Значение имеет только то, что в соответствии с установкой выполняется некое запланированное действие, соответствующее ситуации. «Символический» характер объекта, инкорпорированный в установку как план действия, выводится как таковой на передний план; аффективная природа установки игнорируется, или получает минимальное внимание»[7]. Г. Блумер уделяет внимание чувственному восприятию при определении установок, он связывает это с тем, что говоря об установках к таким объектам, как родители, например, мы, непременно, связываем это с определенным настроением. Несомненно, роль чувств в установках определяют и другие ученые, но они, как считает автор, отводят им второстепенную роль, считая ориентацию действия важнее, чем ее символическое содержание. Здесь для Блумера имеет значение выделить такие фазы социальных установок, как символический и аффективный аспекты.

Согласно автору взаимодействие людей может быть символическим и несимволическим. Говоря о первом, он отмечает, что определение его часто встречаемо в литературе и представляет собой реагирование индивидов на значимость действий друг друга. Что касается несимволического взаимодействия, то оно имеет другую природу, и предполагает спонтанную реакцию не несущую в себе интерпретации действия другого. Проявление несимволического взаимодействия имеет связь с аффективным аспектом установок. Чувства, составляющие установки, приходят именно из несимволического взаимодействия, когда индивид спонтанно реагирует на жесты другого. В процессе общения человек заранее не сможет просчитывать все варианты реакции на жесты собеседника, потому что он попросту не сможет нормально взаимодействовать с ним, тем самым появляется спонтанная реакция. В этой связи «основанием социальных установок, по-видимому, является организация, устанавливаемая невольными реакциями; и именно такую реакцию необходимо менять, когда требуется произвести какое-либо значительное изменение в этих установках».[8] По мнению Г. Блумера несимволическое взаимодействие определяется экспрессивным поведением, выплеском эмоций наружу. При помощи такого выплеска индивид раскрывает себя, его действия спонтанны и непроизвольны. Такой вид взаимодействия помогает привлечь внимание слушателей, обратить его в нужное русло. Экспрессивная окраска способствует лучшему взаимодействию, она побуждает других индивидов к действию. Однако в обществе существуют нормы аффективного поведения, которые устанавливают определенные рамки, аффективные требования к социальным отношениям.

Г. Блумер. Социологические импликации мышления Джорджа Герберта Мида.

Г. Блумер начинает с того, что освещает своеобразие концепции Дж. Мида, и оно состоит в положении, что благодаря групповому поведению формируется разум человека, что отличает Дж. Мида от традиционной концепции, где разум – прирожденная функция организма. Изображение актора в понимании Дж Мида иное, он наделял его «Я», и предполагалось, что, будучи наделенным «Я», индивид приобретает возможность действовать в отношении себя. Для Мида, по замечанию Г. Блумера, Я предстает как социальный процесс, а не как структура. Некоторые рассматривают Я как совокупность ценностей и мотивов, включая Я в какую-либо психологическую структуру, это неверно. Чтобы это было правдой, необходима, чтобы структура, в которую включено Я могла воздействовать сама на себя. Замечая окружающие вещи и определяя их значение для самого себя, индивид производит самовзаимодействие. То есть он осознает и принимает окружающие явления по отношению к себе, чувствовать боль и осознавать, что ты чувствуешь это разные вещи. Таким образом, индивид не просто погружается в окружающий мир, а взаимодействует и определяет, конструирует свои действия.









[1] Блумер Г. Общество как символическая интеракция. — 173 с.

[2]Блумер Г. Общество как символическая интеракция. — 174 с.

[3] Блумер Г. Общество как символическая интеракция. — 175 с.

[4] Блумер Г. Общество как символическая интеракция. — 177 с.

[5] Блумер Г. Общество как символическая интеракция. — 178 с.

[6] Блумер Г. Общество как символическая интеракция. — 179 с.

[7] Блумер Г. Социальные установки и несимволическое взаимодействие. — 134 с.

[8]Блумер Г. Социальные установки и несимволическое взаимодействие. — 138 с.

"Я" (продолжение)

Интернализованные другие и самость.

Эту главу Джордж Мид начинает с рассмотрения социальных предпосылок самости. Первая предпосылка состоит в обмене жестами у животных, здесь существует посылаемый жест и соответственно отклик на него, но отсутствует отклик в форме производящей этот жест. Отклик в самом себе здесь появляется только при том условии, что «социальные стимулы оказывают на индивида воздействие, подобное тому, какое они оказывают на другого».[1]Другая предпосылка проявляется в таких формах как игра и соревнование. У первобытных народов самость определяется как некая вещь, на которую индивид воздействует, вызывая отклики у окружающих людей, эта сущность способна выходить за пределы тела, тем самым отличаясь от организма. Определяемую таким образом сущность можно наблюдать у детей, когда они в процессе игры воображают вымышленного образ, с помощью него они воспроизводят отклики, которые бы вызывали у живых людей и также в себе самих. Таким образом, в сознании ребенка появляется некая структура взаимодействия индивидов во временном пространстве и посредством этого осуществляется модель общения. Так, принимаемы ребенком роли в детском саду составляют основу его обучения. «Он обладает некоторым набором стимулов, которые вызывают в нем самом отклики того же свойства, что и отклики других. Он принимает эту игру откликов и организует их в некое целое».[2] При сопоставлении игры с соревнованием выходит, что в первом случае, ребенок осуществляет свои действия, просто играя, нет какой-либо четкой организации. Однако если ребенок играет в бейсбол, то он ориентирует свои действия на других участников игры, он принимает установки других игроков, они присутствуют в его сознании, при помощи чего он может организовывать свою игру наиболее результативно. «Итак, в соревновании налицо некий набор откликов, подобных другим, организованным так, чтобы установки одного (индивида) вызвали соответствующие установки другого».[3]Соревнование предполагает набор правил, согласно Миду, они знаменуют собой определенные отклики на особого рода установки. Набор откликов в соревновании приобретает более усложненную структуру, нежели в игре, где порядок откликов не имеет значения.

Аз и Я.

В процессе соревнования, описанном выше, ребенок принимает установки всех игроков команды при игре в бейсбол. Остальные игроки команды, на действия которых ребенок откликается, представляют собой единство, формирующее «другого», как организацию установок всех игроков. «Организованное общество (социальную группу), которое обеспечивает индивиду единство его самости, можно назвать обобщенным другим. Установка обобщенного другого есть установка всего сообщества».[4] Для полного развития самости индивиду будет недостаточно того, что он примет установки других по отношению к себе в рамках данного социального процесса. Необходимо также принять установки других по отношению к общей социальной деятельности, тем самым рассматривая взаимодействие группы в целом, после этого он должен перейти к рассмотрению процессов осуществляемых группой как целым, или же к рассмотрению более общих организаций социальных групп. Все это предполагает наиболее полное развитие самости индивида. В этой связи институционально функционирование общества возможно благодаря принятию всеобщих установок каждым индивидом в отношении всех других индивидов, и направлению каждым индивидом деятельности в соответствии с реакцией на эти установки. В форме обобщенного другого, когда индивид считается с установками других индивидов, составляющих общество, и тем самым реагирует на установки общества как целого, осуществляется контроль над индивидом, поскольку посредством обобщенного другого общество проникает в сознание индивида. Мышление здесь, как мне кажется, это социальное явление, потому что индивид «принимает или допускает организованные социальные установки данной социальной группы (или сообщества или какой-то их части), к которой он принадлежит, по отношению к социальным проблемам разного рода, с которыми сталкивается эта группа или сообщество в любой данный момент и которые возникают в связи в различными социальными проектами или организованными кооперативными предприятиями, в которые вовлечена эта группа (сообщество) как таковая».[5] Примером вступления индивида в какую-либо социальную группу может служить его принадлежность к политической партии, так он принимает установки данной партии и реагирует на окружающую социальную действительность в соответствии с установками данной партии. Классы, в которые может вступать индивид, по Миду, подразделяются на два вида. Первый представляют конкретные группы, такие как политические партии, разные клубы и др. Ко второму виду относятся более абстрактные группы, границы числа взаимодействующих индивидов в которых неопределенны, т.е. отношения членов сообщества более общие, расплывчатые.

Развитие самости согласно точке зрения автора проходит две стадии. На первой стадии осуществляется принятие индивидом установок других по отношению к собственному его сознанию и по отношению к ним в пределах их совместного взаимодействия. На второй же стадии самость достигает полного развития и переключается, с отклика на отдельные установки индивидов, на отклик в отношении установок общества как единого целого. Конечная организация самости происходит тогда, когда индивид объединяет индивидуальные установки индивидов в комплекс всеобщих установок общества, и посредством этого становясь воплощением всеобщей модели социального поведения. Ребенок, согласно Джорджу Миду, не может выступать в этом качестве, так как на него нельзя положиться, в один момент времени он один, в следующий совершенно другой, в его деятельности нет четкой организации. Благодаря соревнованию у ребенка формируется индивидуальность, т.е. он соотносит свои действия с установками и деятельностью других участников, таким образом, становясь значимым членом общества. «Значение соревнования в том, что оно полностью заключено в рамки собственного опыта ребенка».[6] Появление соревнования в жизни ребенка это важная стадия, в этот период происходит формирование морали, мораль соревнования овладевает ребенком масштабнее, чем мораль всего общества, благодаря этому он становится самостоятельным членом общества. Свою концепцию автор иллюстрирует на примере собственности, так, если мы говорим – «это моя собственность, и я буду ею распоряжаться», то тем самым мы формируем установку для обобщенного другого. Эта установка формирует определенное отношение к собственности в данном сообществе, произнося эту фразу, индивид предполагает, что другие отнесутся с уважением к его собственности, так же как и они в свою очередь могут сделать то же самое. «Человек заявляет о своих правах потому, что способен принять установку, которой обладает в отношении собственности, любой другой член группы, пробуждая, таким образом, в себе самом установку других».[7] Таким образом, самость формируется посредством организации общих для всей группы установок. Если индивид принимает установки характерные для данного сообщества, то он становится в этом смысле индивидуальностью, выходит, чтобы обладать самостью, индивид неизбежно должен являться членом какого-либо сообщества. Откликаясь на установки своего сообщества, индивид формирует собственный характер, посредством выработки собственных принципов, определяемых реакцией на ценности сообщества. Согласно Джорджу Миду, следует различать понятия сознание и самосознание. Первое связано с повседневным опытом, а второе с набором откликов формирующихся в процессе мышления. С точки зрения автора человек не станет самим собой, если не будет учитывать установки, контролирующие всех членов сообщества. Итак, «самости могут существовать лишь в определенных отношениях к другим самостям».[8]







[1] Мид Дж.Г. Интерализованные другие и самость. — 222 с.

[2] Мид Дж.Г. Интерализованные другие и самость. — 223 с.

[3] Мид Дж.Г. Интерализованные другие и самость. — 224 с.

[4] Мид Дж. Г. Аз и Я. — 226 с.

[5]Мид Дж. Г. Аз и Я. — 228 с.

[6] Мид Дж. Г. Аз и Я. —231 с.

[7] Мид Дж. Г. Аз и Я. —233 с.

[8] Мид Дж. Г. Аз и Я. —234 с.

"Я"

Мид Дж. Разум я и общество.

В начале своей работы автор показывает соотношение понятий Я и организм, с его точки зрения данные понятия различаются, т.к. Я это не что-то данное изначально, от рождения, оно формируется в процессе деятельности и получения социального опыта. Однако следует сделать некоторое уточнение по поводу того, что Дж. Мид обозначает за опыт Я. В него не включается опыт, полученный посредством каких-либо физических потребностей организма, имеются в виду действия, которые не требуют дополнительного размышления. Но, тем не менее, в качестве опыта Я могут выступать чувства и переживания, которые связаны с какими-то определенными моментами в жизни индивида. Автор считает важным свойство Я, в соответствии с которым Я может стать объектом для самого себя. Это свойство обозначается им как «self» и предполагает, что Я выступает как в роли субъекта, так и в роли объекта. Эта способность индивида видеть себя как объект для самого себя, представляет бихевиористскую трактовку сознания. Дж. Мид описывает ситуации, когда индивид может в момент интенсивного действия переживать моменты из своего прошлого, которые появляются в его сознании яркими вспышками. Именно в таких ситуациях автор наблюдает контраст между опытом, в который не входит объект Я, и деятельностью памяти, где Я фигурирует в полной мере. «Как может индивид выйти за пределы самого себя (в опыте) таким образом, чтобы стать объектом для самого себя?»[1] В этом автор видит проблему «самости», решение которой он находит в рассмотрении деятельности, в которой участвует индивид. Здесь он имеет в виду, что индивид должен включать самого себя в сферу собственной деятельности, собственного опыта и рассматривать себя наравне с остальными индивидуальными Я. Индивид должен оценивать себя со стороны объективно, именно это предполагает «само-сознание». «Для рационального поведения, стало быть, необходимо, чтобы индивид принял объективную, безличную установку по отношению к себе, стал объектом для самого себя».[2]

Индивид становится объектом для самого себя подобно тому, как другие индивиды выступают для него в качестве объектов. Становление Я обусловлено принятием индивидом установок окружающих его людей, что предполагает поведение, в котором участвует как он, так и другие индивиды. То поведение, когда индивид становится объектом для самого себя, Дж. Мид именует коммуникацией. Процесс коммуникации способствует появлению категории Я. Ведь индивид помимо общения с окружающими людьми, может также прислушиваться к самому себе и реагировать на себя так, как бы он реагировал на поведение других индивидов. Следует отметить, что автор различает Я и физический организм, Я, несомненно, является частью организма, но может обойтись и без него. Я – это своего рода социальная структура, которая появляется в процессе социального опыта, оно обладает собственными социальными переживаниями и в этом смысле является обособленной единицей. Дж. Мид говорит о том, что разговаривая с другими людьми, индивид, прежде всего, анализирует то, что он собирается сказать, он прокручивает это внутри себя и посредством этого определяет наиболее подходящую формулировку. В этом комплексе действий проявляется некий контроль, говоря или действуя в отношении других индивидов, он как бы говорит с собой и эта объективная оценка собственных действий осуществляет контроль индивида со стороны его самого. «Под значимой речью мы имеем в виду, что действие оказывает влияние на самого индивида, и это влияние, оказываемое на него самого, является частью осмысленного ведения разговора с другими».[3]

Бывает, что человек замечает за собой упущения в разговоре или действии, т.е. он ощущает недосказанность или недоделанность, таким образом, получается, что некоторые части его Я (Я входящие в состав завершенного Я) не находят своего выражения. Автор указывает на существование ряда Я, каждое из которых несет собой реакцию на процессы в мире. Ввиду этого, Я не может существовать обособленно от социального процесса. Дж. Мид считает внутренний разлад индивида, т.е. существование в нем нескольких Я нормальным явлением. Однако в личности может произойти раскол Я, когда появляются два обособленных Я, что приводит к разрушению личности, так как одно из этих Я будет утрачено. «Единство и структура завершенного Я отражает единство и структуру социального процесса в целом; а каждое из элементарных Я, его образующих, отражает единство и структуру одного из многочисленных аспектов этого процесса, в который индивид оказывается вовлеченным».[4] Имеется в виду, что элементарные Я, соответствующие аспектам социальной структуры, составляют завершенное Я, которое отражает структуру социального процесса в целом.

Я возникает из социального процесса, который предполагает существование группы и осуществление индивидами сотрудничества в ней. Как отмечает Джордж Мид, психологи обычно представляют Я как обособленный объект. Но если рассматривать сознание индивида, как некий способ мышления, тогда Я будет вступать во взаимосвязь с ним. «Когда мы приобретаем Я, мы приобретаем определенный род поведения, или определенный тип социального процесса, который включает в себя взаимодействие разных индивидов и предполагает, кроме того, вовлечение индивидов в того или иного рода сотрудничество».[5] Автор стремится разграничить структуру Я от сознания, эти понятия не обязательно имеют взаимосвязь. Когда мы переживаем уныние в связи с плохой погодой, например, мы не обязательно отождествляем условия окружающей среды со своим Я. Дж. Мид видит различие между субъективным и рефлективным опытом. Первый – это процесс мышления, а рефлективный опыт – это такой, опыт который доступен только одному индивиду. Оба понятия объединяет то, что они доступны одному индивиду. Мид делает акцент на том, что «Я имеет определенную структуру, возникающую в социальном поведении, которая совершенно отлична от так называемого субъективного переживания тех отдельных совокупностей объектов, к которым организм единолично имеет доступ; общее свойство приватности доступа не превращает их в одно и то же».[6]

Я, которое автор имеет в виду, возникает тогда, когда во взаимодействие между индивидами встраивается разговор жестами. При этом индивид получает способность реагировать на жесты другого, принимая его установку и отвечая ему соответствующим жестом, побуждать в нем установку на полученный жест. Также каждый индивид должен принять «генерализованную» установку, т.е. соотносить свои действия с тем, как вы в данной ситуации поступил другой индивид. В этом состоит реакция сообщества на индивида, когда каждый соотносит свои действия с действиями других. И когда данная форма принимает институциональный вид, такого рода сообщество, где присутствует описанный вид реакции, можно назвать институтом. Характеризуя рефлективный процесс, внутри которого возникает Я, Дж. Мид приводит пример того, как индивид может противостоять мнению сообщества. Процесс разговора, по его мнению, предполагает попытку индивида высказать свою точку зрения, и, возможно, это приведет к изменению «жеста сообщества». Именно благодаря такому взаимодействию, когда индивид не только соглашается с нравственными нормами сообщества, но и когда он пытается привнести в них новое, возможно, рациональное зерно, происходит движение сообщества вперед. Из всего этого автор заключает, что «мы не можем отождествлять Я с тем, что обычно именуют сознанием, т.е. с частной, или субъективной данностью качеств объектов».[7]

Дж. Мид разграничивает понятия сознание и само-сознание. Раскрывая смысл понятия само-сознания, он приводит пример того, как индивид приобретает способность отделиться от содержания боли или страдания, и тем самым он освобождается от страдания, он больше не воспринимает боль как объективное содержание. Таким образом, чтобы отделиться от чего-либо, следует отказаться от реакции на это. «Благодаря такой установке мы выносим значительную часть нашего опыта за пределы собственного Я».[8] То есть, если бы мы научились обособляться от части своего опыта, то со временем он перестал бы существовать для нас. Таким образом, получается, что множество таких переживаний имеют ценность за пределами нашего Я. С одной стороны, индивид может сознавать свое тело (как свою внешнюю среду) без принятия установок другого индивида. Но, согласно социальной теории именно принятие установки другого образует самосознание. Таким образом, «обладать самосознанием по существу означает стать объектом для своего Я благодаря своим социальным взаимоотношениям с другими индивидами».[9]Говоря о самосознании, следует указать на первостепенную роль мышления в образовании Я, т.е. формирование Я обусловлено не аффективным опытом, необдуманными поступками, эмоциями, а само-сознанием.

Я, как утверждает Мид, не только набор социальных установок. Его важными составляющими являются такие категории, как “I” и “me”. В исследовании автор стремится определить, где в поведении проявляется I, а где – me. Согласно Дж. Миду « “I” – это реакция организма на установки других; “me” – организованный набор установок других, которые он принимает».[10] Таким образом, me образуется совокупностью установок других, а I представляет собой реакцию индивида на эти установки. Однако в самом разговоре жестами эти категории как таковые не присутствуют. Они проявляются тогда, когда индивид приобретает способность реагировать на установки других индивидов, т.е. у него появляется само-сознание. И тогда когда, эти установки других присутствуют в его сознании, образуется me, а он как I отвечает на них. Таким образом, I – это реакция на установки, и какой она будет, никто не может предугадать, даже сам индивид порой не знает, как поступит. В этой связи Дж. Мид показывает, что данная часть Я имеет неопределенную природу. I является частью me, реакция появляется только тогда, когда ситуация уже происходит. « “Me” представляет определенную организацию сообщества здесь, в наших наличных установках, и требует некоторой реакции, происходящая же реакция есть нечто такое, что именно случается».[11]

Постепенно Дж. Мид переходит к рассмотрению положения само-сознающего Я в сообществе. Он отмечает, что Я являет собой важную фазу развития сообщества, так как в результате разговора жестами изменения, происходящие в сознании одного индивида, влекут за собой аналогичные изменения у других индивидов. Только принимая установку другого, индивид способен осознать свое Я, согласно автору, в Я всегда присутствует переживание другого. «Когда реакция другого становится неотъемлемой частью опыта или поведения индивида, когда неотъемлемой частью поведения индивида становится принятие им установки другого, - тогда индивид проявляется в своем собственном опыте как Я; и до тех пор, пока этого не произойдет, он в качестве Я проявиться не сможет».[12] Реагируя на установку другого члена сообщества, индивид переживает изменения в своем Я, таким образом, данное Я рассматривает себя как часть сообщества так, как это сообщество признает его своей частью. Эту фазу Я Мид обозначает как me. Этой фазе противостоит I. Индивид, являясь частью сообщества, также обладает собственной реакцией на его установки, так, он может способствовать их изменению. Эта часть Я проявляется только в памяти, потому что осознать, что мы сделали, мы можем только после того, как мы это сделали. Когда перед индивидом появляется что-то новое, изначально у него нет ответа, как реагировать, как объяснить это, но посредством разума он реагирует на сообщество, прокручивая новую ситуацию внутри себя, и получает ответ.

Появление чего-либо нового автор выражает в понятии возникновения, которое предполагает реорганизацию чего-то уже существующего. Так бригада рабочих, взаимодействуя в группе, каждый раз осуществляет повторяющийся набор действий, но при этом в каждой конкретной ситуации проявляется их своеобразность. «В реконструировании заложен элемент новизны, реализующийся через реакцию индивидов на ту группу, к которой они принадлежат».[13] Проявления I и me зависит от ситуации. Me проявляется тогда, когда индивид являясь членом сообщества, отстаивает свои интересы посредством принятия установок других членов сообщества. I проявляется в том случае, когда перед ним встает необходимость к самовыражению, когда он реагирует на установки сообщества и привносит в них что-то новое. Таким образом, I и me как две фазы, одинаково важны для существования человеческого Я.

От жеста к символу.

Данную главу Дж. Мид начинает с того, что выделяет голосовой жест на фоне других, доказывая это тем, что услышать свой голос легче, чем увидеть и проконтролировать мимику лица, также и реакция на голос другого проявляется более явно. Автор наделяет голосовой жест особым значением. Слыша свой голос, человек может реагировать на самого себя и воспринимать свои действия, свою интонацию наиболее объективно, нежели когда по его лицу проскользнет какая-то эмоция – этот процесс трудно уловить. Мид обозначает механизм, по которому благодаря голосовым жестам мы принимаем установки других, таким образом, формируя собственное сознание. «Решающее значение языка для развития человеческого сознания заключается в том, что этот стимул обладает способностью воздействовать на говорящего индивида так, как он воздействует на другого».[14] Автор приводит в пример заблуждение бихевиориста Уотсона, согласно которому процесс мышления обусловлен простым выбором слов. Исходя из этой точки зрения, можно упустить важный момент, что голосовые жесты имеют много значимых социальных функций, и если полагаться на Уотсона, то выйдет, что голосовой процесс – это набор подходящих по звучанию слов, а язык вообще лишен социального содержания. Согласно Миду значение голосового жеста заключается в том, что индивид способен услышать жест другого и отреагировать на него как это сделал бы другой индивид.

Объекты окружающего мира вызывают в нашем восприятии определенные отклики, что это значит? А то, что центральная нервная система в процессе восприятия объекта выдает нам целую группу реакций, но эта организация не беспорядочна. Элементы могут быть организованы как в пространстве, так и во времени, существование этого набора элементов или образов, ассоциирующихся с данным объектом, определяет понятие или идею вещи. Есть группы откликов присущие всем индивидам или отдельно взятому индивиду, но между ними существует некая общая организация, которая помогает нам понимать друг друга при восприятии окружающего мира. Соединение голосового жеста и этого набора идей о вещах образует то, что автор называет значимым символом. Стимул характеризует то, что он вызывает в индивидах реакцию, подобную реакции, вызываемой им в других. Однако это не все, что определяет символ, важно отметить характеристику значимого символа, которая состоит в том, что отклик на какой-либо объект должен являться для индивида также стимулом. Таким образом, мы наделяем свои действия смыслом, для того чтобы наше действие было разумным, необходимо, чтобы смысл объекта на который направлено действие присутствовал в нашем сознании. Например, если мы видим скулящую возле закрытой двери в квартире собаку, то наше разумное действие по отношению к ней предполагает вывести её на прогулку, а если же мы ведем ее на кухню и начинаем кормить, то смысл объекта «скулящая возле двери собака» в нашем сознании не присутствует. «Когда мы говорим о смысле того, что мы делаем, мы производим сам отклик, заключающийся в том, что собираемся осуществить некий стимул к нашему действию».[15]Животные в этом смысле не думают, они не просчитывают возможные варианты своих действий по отношению к деятельности других. Индивид же наоборот делает это и установка, которая возникает в его сознании, становится стимулом к действию.

Понимание в человеческом сообществе, согласно Дж. Миду предполагает приспособление действий индивидов по отношению к другим членам сообщества. Такое взаимодействие осуществляется посредством коммуникации. На ранних стадиях при помощи жестов, а затем на более высшем уровне с помощью значимых символов, которые предполагают наделение объекта смыслом. Понимание между индивидами сообщества возникает тогда, когда жест, посылаемый одним индивидом другому, определяет возможное поведение последнего. «Взаимоотношение между данным стимулом – как жестом – и последующими фазами социального действия, ранней (если не начальной) фазой которого он является, составляет пространство, в котором зарождается и существует смысл».[16] Жест, посылаемый другому организму, результат его в действии и отклик на это совершенное действие – эта тройственная структура составляет матрицу, в которой возникает смысл. «Смысл имплицитно, если только не всегда эксплицитно, предполагается в соотношении между различными фазами социального действия, к которому он отсылает и из которого он развивается».[17] С помощью языка происходит появление объекта в социальных отношениях. Социальный процесс предполагает обмен жестами, наделенными смыслом и отклик на эти жесты. Как отмечает Дж. Мид не следует предполагать, что смысл это только определенная организация сознания, важнее то, что смысл находится не за пределами опыта, «напротив, его следует понимать объективно, размещая его целиком и полностью внутри самой этой сферы».[18] В этом контексте проявляется прагматическая позиция Джорджа Мида, то есть истинность понятия он определяет с опорой на опыт, таким образом, понятие смысла целиком и полностью соотнесено с полезным опытом.





[1] Мид Дж. Г. Разум, я и общество (Главы из книги), 1934 — 166 с.

[2] Мид Дж. Г. Разум, я и общество (Главы из книги), 1934 — 167 с.

[3] Мид Дж. Г. Разум, я и общество (Главы из книги), 1934 — 169 с.

[4] Мид Дж. Г. Разум, я и общество (Главы из книги), 1934 — 172 с.

[5]Мид Дж. Г. Разум, я и общество (Главы из книги), 1934 — 173 с.

[6] Мид Дж. Г. Разум, я и общество (Главы из книги), 1934 — 174 с.

[7] Мид Дж. Г. Разум, я и общество (Главы из книги), 1934 — 176 с.

[8] Мид Дж. Г. Разум, я и общество (Главы из книги), 1934 — 177 с.

[9] Мид Дж. Г. Разум, я и общество (Главы из книги), 1934 — 180 с.

[10] Мид Дж. Г. Разум, я и общество (Главы из книги), 1934 — 182 с.

[11]Мид Дж. Г. Разум, я и общество (Главы из книги), 1934 — 185 с.

[12] Мид Дж. Г. Разум, я и общество (Главы из книги), 1934 — 189 с.

[13]Мид Дж. Г. Разум, я и общество (Главы из книги), 1934 — 192 с.

[14] Мид Дж. Г. От жеста к символу. — 215 с.

[15]Мид Дж. Г. От жеста к символу. — 218 с.

[16] Мид Дж. Г. От жеста к символу. — 220 с.

[17]Мид Дж. Г. От жеста к символу. — 221 с.

[18] Мид Дж. Г. От жеста к символу. — 221 с.

В своем эссе я буду анализировать работы двух социологов, таких как Джордж Хоманс и Питер Блау, и пытаться ответить на поставленный вопрос, если это возможно. Итак, перейдем же к моей интерпретации.

Хоманс Дж. «Социальное поведение как обмен».

Для Дж. Хоманса является необходимым и разумным продолжить исследование малых групп, однако он считает, что для развития данного направления неплохо было бы решить три важные задачи. Первая состоит в том, чтобы установить соответствие экспериментальных исследований, проводимых в лабораториях, с полевыми исследованиями. Он вводит данное замечание ввиду того, что верные, по его мнению, положения лабораторных исследований не всегда соответствуют результатам полевых исследований. Вторую задачу Хоманс формулирует следующим образом, для наиболее эффективного применения достижений лабораторных и полевых исследований необходимо создать обобщенную систему утверждений, которые бы объединили результаты проделанных исследований. Формирование такой системы, по Хомансу, - первостепенная задача науки. Наконец, третья задача заключается в возможности извлечения из этих более общих утверждений, частных, эмпирических исследований малых групп, в свою очередь более общие утверждения должны включать в себя ряд других частных утверждений, помимо исследований малых групп. Для решения поставленных задач, считает Дж. Хоманс следует воспринимать взаимоотношения людей как процесс обмена материальными и нематериальными ценностями. Таким образом, социальная теория должна быть представлена как теория обмена, которая имеет тесную связь с экономикой, и в дальнейшем изложении Хоманс собирается показать полезность теории обмена.

Свое повествование автор начинает с обращения к психологии, а именно рассмотрения формирования утверждений относительно поведения подопытного животного, в данном случае голубя. Он иллюстрирует, как происходит выработка у птицы условного рефлекса, при этом в деятельности голубя появляется определенная модель поведения – клевание цели. Однако на примере с голубем и психологом, проделывающим эксперимент невозможно наблюдать обмен, потому что голубь практически никак не определяет поведение психолога. Поэтому Хоманс переходит к ситуации взаимодействия двух людей, где он отмечает особенность того, что «каждый из них научился считать, что поведение другого закрепляет модель поведения».[1]В этой связи факторы, которые влияют на закрепление модели поведения, автор обозначает как величины, таким образом, для голубя такой величиной будет зерно, а для одного индивида – поведение другого. Итак, по мнению Хоманса, каждый индивид несет издержки при осуществлении действия и количество моделей поведения у каждого не единично. В этом автор видит основу парадигмы социального обмена, и считает, что задача социолога, «изучающего это явление, состоит в том, чтобы сформулировать утверждения, соотносящие вариации величин и издержек каждого человека с его частотным распределением моделей поведения на множестве альтернатив, причем величины (в математическом смысле), принимаемые этими переменными для одного человека, отчасти определяют величины для другого человека».[2]

Далее в своем исследовании Дж. Хоманс обращается к работам Фестингера, Шахтера, Бека, в которых проводится исследование динамики влияния в больших группах людей. Этими теоретиками используются, в основном, два понятия, такие как сплоченность и коммуникация. Первое понятие представляет собой качественную переменную и определяет степень участия индивида в данной группе. Второе понятие – это частотная переменная, представляющая частоту вербального взаимодействия индивидов, которое имеет связь с получаемыми выгодами и понесенными затратами. Между этими понятиями существует следующая взаимосвязь: чем выше сплоченность группы, тем больше частота вербального взаимодействия ее членов, и тем большую ценность представляют действия одних индивидов для других.

Объясняя понятие практического равновесия в малых группах, Хоманс возвращается к поставленной им в начале исследования задаче установления соответствия между лабораторными и полевыми исследованиями. Итак, согласно точке зрения автора, практическое равновесие устанавливается тогда, когда за время проведения исследования, от начала до конца его, в малой группе не происходит обычно каких-либо значимых изменений, если это действительно так, то исследуемая малая группа может считаться практически равновесной. Для объяснения социального равновесия Хоманс использует другие понятия входящие в систему. Существует мнение, что человек стабилизирует свое положение, делая все от него зависящее, пусть даже не совсем рациональное. И что за всем этим стоит стремление к выгоде. Таким образом, если выразить выгоду как разницу между вознаграждением и стоимостью, то можно прийти к следующим итогам. «Изменение поведения является наибольшим, когда воспринимаемая выгода является наименьшей»[3], и наоборот. Из всего этого следует, что в определенный период человек может достигнуть баланса стоимости и вознаграждения, также как и другие члены группы, а значит и вся группа на время может достичь состояния равновесия.

Как замечает Дж. Хоманс существует условие, которое обеспечивает достижение практического равновесия в поведении групп. Чтобы показать наглядно это условие, он приводит пример взаимодействия подгрупп, члены которых работают на фабрике и их функции несколько отличаются. Так члены первой подгруппы считают, что ответственность за выполняемые ими действия выше, следовательно, и оплата должна быть больше. Существует такая проблема, которая состоит в стремлении уравновесить «статусные факторы» (ответственность и заработная плата), и если это уравновешивание достигается, то наблюдается статусная конгруэнтность. Хоманс формулирует следующее утверждение, касающееся статусной конгруэнтности: «если затраты членов одной группы выше затрат членов другой группы, то справедливость требует, чтобы вознаграждения первых также были выше».[4] И наоборот, чем выше вознаграждение – тем выше затраты. По мнению Хоманса должна существовать тенденция увеличения вознаграждений относительно стоимостей, только тогда группы (состоящие в худшем положении) будут стремиться к установлению равновесия. В этом и заключается принцип распределения по Хомансу.

Блау П. «Различные точки зрения на социальную структуру и их общий знаменатель».

Блау сообщает нам, что в содержание его книги входит рассмотрение «как чисто качественных акцентов концептуальных проблем, так и количественные аспекты моделей структурного анализа, основывающиеся на эмпирических данных».[5]Одни авторы занимаются теоретическими ориентациями в исследовании социального мира, другие уточнениями и описанием, следующие сосредоточены на формальных теоретических моделях. В этой связи у П. Блау возникает вопрос, а имеют ли все эти авторы «общий знаменатель их походов, позволяющий провести различие между ними и подходами других ученых обществоведов».[6]Представляя краткий обзор сборника, автор выявляет ряд различий концепций социальной структуры. Некоторые ученые видят исследование социальной структуры в виде теории, представляющей закономерности эмпирической реальности, другие наоборот считают верным описывать то, что объясняется посредством теории. С точки зрения одних авторов следует рассматривать формальные факторы социальной структуры, другие за характеристику содержания, сосредотачивая внимание на отдельных фрагментах истории и т.п. Однако между этими концепциями существует не только различие, П. Блау выводит их общий знаменатель, который «заключается в том, что социальная структура тождественна эмерджентным свойствам комплекса составляющих её элементов, т.е. свойствам, не характеризующим отдельные элементы этого комплекса».[7] Если обратиться к редукции, для того, чтобы понять устройство структуры, необходимо рассмотреть части её составляющие, в этой связи структурный функционализм – это антиредукионистский метод, так как использует эмерджентные свойства, относящиеся ко всей группе в целом. Блау акцентирует внимание читателя на том, что эмерджентные свойства характерны для всего целого, а не для отдельных частей.

Чтобы перейти непосредственно к рассмотрению эмерджентных свойств, автор считает необходимым, рассмотреть соотношение компонентов социальной структуры и уровней структурного анализа. Компоненты социальной структуры обозначаются различными маркерами, т.е. названиями или символами. С переходом к структурному анализу происходит замена «уникальных маркеров упорядоченными аналитическими свойствами»[8] структуры. Социальные структуры представляют собой совокупность разных уровней. Так, страна состоит из городов, город из районов, районы из кварталов, домов, квартир и их жителей. Каждый уровень может быть описан социологом в сравнении с соседним уровнем. «Однако анализ самой социальной структуры коренным образом отличается от изучения составляющих её элементов с их внутренней структурой, поскольку такой анализ сосредоточен на эмерджентных свойствах совокупности элементов, характеризующих не отдельные элементы, а способ их сочетания и отнесения между ними».[9]

Итак, какие же виды эмерджентных свойств выделяет П. Блау? Первый – «это численность элементов социальной совокупности».[10] Для малой группы подсчету подвергаются все ее участники, а для более объемных, автор выделяет два подхода, первый – подсчет отдельных членов группы, а второй каких-либо ее значимых частей. Численность социальной совокупности обладает одной особенностью, которая состоит в том, что она рассматривает участников группы не отдельно друг от друга, а в совокупности. Как замечает Блау, численности не придается особого теоретического значения, он считает такой подход неверным и поступает иначе, ввиду того, что она представляет собой общее эмерджентное свойство для всех социальных групп, беря, таким образом, во внимание не только изучаемые группы, но и другие, входящие в иную социальную систему. «Второй вид эмерджентных свойств относится к социальным отношениям между людьми, представляющим собой прямые связи между элементами структуры социальной группы».[11] Прямые связи представляют собой частоту и уровень взаимодействия между людьми, занимающими определенные положения, также прямые связи могут устанавливаться по торговым и другим более обширным вопросам. Следующий вид эмерджентных свойств – состав социальной совокупности. Он определяется различиями данного состава. При наблюдении и установлении показаний о неоднородности состава социальной группы необходимо, по мнению автора, учитывать численность рассматриваемых групп. Обращает наше внимание Блау на такой вид неоднородности, который вызван разным распределением ресурсов. Последствием такой неоднородности в обществе является появление неравенства его членов. Также П. Блау выделяет свойства более высокого порядка и к ним он относит глобальные характеристики инфраструктуры общества и абстракции, «выведенные из свойств более низкого порядка, из моделей либо социальных отношений между элементами либо комбинаций элементов».[12] Инфраструктура общества является его основой, и теоретические выводы ученые делают, опираясь на ее природу, что ведет к появлению различных и противоречащих друг другу теорий. Применение абстракций позволяет при объяснении сложных факторов опираться на более простые. Также Блау обращает внимание на абстракцию, которая строится на внутренних различиях, и эмерджентным свойством выступает степень, в которой эти внутренние различия пересекаются. «Эмерджентные свойства – это источник внешних структурных ограничений, которые испытывают на себе индивиды, а действие этих ограничений говорит о том, что они лишь в определенной степени совместимы с проявлением свободной воли».[13]В этой связи индивид имеет право на установление любых социальных отношений, но, в конечном счете, выходит, что его выбор ограничивается какими-либо обстоятельствами. Так, автор приводит пример вкладов в банки: если большинство людей предпочтет закрыть свои счета, то вероятно, что оставшиеся индивиды совершат аналогичное действие. Таким образом, «эмерджентные свойства – это характеристики социальной структуры, не поддающиеся контролю со стороны индивидов».[14]

Для Блау «минимальным общим знаменателем структурной социологии» предстают эмерджентные свойства, в противовес своей точке зрения он приводит положения Дж. Хоманса, для которого необходимо исследовать именно элементарные свойства социальных групп. По мнению автора, изучать общество можно только целиком, а не посредством изучения отдельных индивидов, последний подход, по его мнению, приводит к губительному ограничению круга рассматриваемых вещей, так микросоциология уподобляется микроэкономике и исследует общественные процессы в определенном контексте, тем самым, возможно упуская другие важные аспекты. Также Блау замечает, что анализ может распространяться не только на социальную структуру, но и на внешние силы, которые определяют изменения в данной структуре. Он анализирует представления других социологов по этому вопросу и заключает, что их точки зрения расходятся, например, Парсонс отделяет культуру от социальной структуры, считая ее внешним фактором, а Леви-Стросс наоборот считает культуру входящей в социальную структуру, для него внешними силами являются психологические принципы поведения индивида. Концепция самой социальной структуры, согласно автору, может быть основана на субъективной и объективной онтологии. Первую он связывает с идеалистической интерпретацией истории Гегеля, а вторую – с Марксовой материалистической интерпретацией. Таким образом, субъективная онтология – это «символическая интеллектуальная конструкция», а объективная, связана с объективной эмпирической реальностью. Если принять принцип, согласно которому теории должны уходить дальше от простого обобщения эмпирических данных, по Блау, можно разделить структурных аналитиков на две группы. Первые выводят абстрактные категории, которые оторваны от эмпирического содержания, а вторые наоборот строят их на эмпирическом наблюдении и эти категории «могут быть измерены в процессе социологического исследования».[15]Показывая данное различение, Блау указывает на отличие между формальным и содержательным подходом в формировании структурной теории. В таком случае, первый ряд аналитиков придерживается формального подхода, а второй – содержательного. «Формальный подход носит более абстрактный и общий характер, содержательный подход – более исторический и эмпирический характер».[16]Себя же, в противовес Марксу и Веберу, автор относит к формалистскому подходу.

Вывод.

Прочитав работы Джорджа Хоманса и Питера Блау, я поняла, что их взгляды на способы создания социальной теории прямо противоположны. Так, для Дж. Хоманса представляет интерес исследование взаимодействия индивидов в малых группах, при этом он берёт во внимание каждого индивида в отдельности. Что касается П. Блау, то он не признает такой подход истинным, и выстраивает свою позицию, по которой следует заниматься изучением эмерджентных свойств, предполагающих взгляд на общество как на единое целое, т.е. отдельные его элементы теряют важность. Таким образом, я не нашла определенного ответа на поставленный мною вопрос, так как оба социолога приводят достаточно доводов в обоснование правильности своего подхода и моя задача здесь только в том, чтобы определить какой подход является подходящим для меня.





[1] Современная зарубежная социальная психология: Тексты / под ред. Г.М. Андреевой, Н.Н. Богомоловой, Л.А. Петровской. — Издание Московского университета, 1984. — 84 с.

[2] Современная зарубежная социальная психология: Тексты / под ред. Г.М. Андреевой, Н.Н. Богомоловой, Л.А. Петровской. — Издание Московского университета, 1984. — 84-85 с.

[3] Современная зарубежная социальная психология: Тексты / под ред. Г.М. Андреевой, Н.Н. Богомоловой, Л.А. Петровской. — Издание Московского университета, 1984. — 88 с.

[4] Современная зарубежная социальная психология: Тексты / под ред. Г.М. Андреевой, Н.Н. Богомоловой, Л.А. Петровской. — Издание Московского университета, 1984. — 89 с.

[5] Американская социологическая мысль: Тексты / Под ред. В.И. Добренькова — М.: Издание Международного Университета Бизнеса и Управления, 1996. — 7 с.

[6] Американская социологическая мысль: Тексты / Под ред. В.И. Добренькова — М.: Издание Международного Университета Бизнеса и Управления, 1996. — 8 с.

[7] Американская социологическая мысль: Тексты / Под ред. В.И. Добренькова — М.: Издание Международного Университета Бизнеса и Управления, 1996. — 16 с.

[8] Американская социологическая мысль: Тексты / Под ред. В.И. Добренькова — М.: Издание Международного Университета Бизнеса и Управления, 1996. — 17 с.

[9] Американская социологическая мысль: Тексты / Под ред. В.И. Добренькова — М.: Издание Международного Университета Бизнеса и Управления, 1996. — 19 с.

[10] Американская социологическая мысль: Тексты / Под ред. В.И. Добренькова — М.: Издание Международного Университета Бизнеса и Управления, 1996. — 19 с.

[11] Американская социологическая мысль: Тексты / Под ред. В.И. Добренькова — М.: Издание Международного Университета Бизнеса и Управления, 1996. — 20 с.

[12] Американская социологическая мысль: Тексты / Под ред. В.И. Добренькова — М.: Издание Международного Университета Бизнеса и Управления, 1996. — 21 с.

[13] Американская социологическая мысль: Тексты / Под ред. В.И. Добренькова — М.: Издание Международного Университета Бизнеса и Управления, 1996. — 22 с.

[14] Американская социологическая мысль: Тексты / Под ред. В.И. Добренькова — М.: Издание Международного Университета Бизнеса и Управления, 1996. — 22 с.

[15] Американская социологическая мысль: Тексты / Под ред. В.И. Добренькова — М.: Издание Международного Университета Бизнеса и Управления, 1996. — 24 с.

[16] Американская социологическая мысль: Тексты / Под ред. В.И. Добренькова — М.: Издание Международного Университета Бизнеса и Управления, 1996. — 27 с.

Логика функционального анализа.

Функциональная ориентация характерна не только для социологии, что примечательно в ней она появилась позднее, чем в других областях, таких как биология, психология, юриспруденция и др. Методы, которые применялись в этих дисциплинах, могли послужить полезным опытом для социологии. Например, для биологии характерна следующая логическая последовательность действий: сначала устанавливаются определенные функциональные требования организмов, затем механизмы, с помощью которых эти требования выполняются, а также механизмы способные заменить предыдущие. Если говорить о социологии, то становится ясным, что данной науке такая тенденция не характерна. В социологии нет стандартных методов, понятий, как в физиологии, она отличается оригинальностью предпочтений отдельного социолога.

Парадигма, что это?

Для того чтобы кодифицировать функциональный анализ, Р. Мертон предлагает парадигму понятий и проблем в социологии. «Парадигма показывает самую суть понятий, процедур и выводов функционального анализа».[1]Чтобы понятие могло подвергнуться функциональному анализу, оно должно представлять собой «стандартизированный» объект, т.е. такой, который повторяется. Не следует, по мнению автора, смешивать понятия субъективных диспозиций и объективных последствий установки. Функциональный анализ включает в себя концепцию мотивации индивидов. Неясность понятия функция, состоит в двух фактах: «(1) в виде тенденции ограничивать социологические наблюдения позитивными вкладами социологической структуры в социальную или культурную систему, в которую она входит и (2) в виде тенденции смешивать субъективную категорию мотива с объективной категорией функции».[2] Для того, чтобы избавиться от этих проблем необходимо разграничить эти понятия. Первая проблема состоит в понятии множественности последствий и определении их равновесия. Последствия могут быть как функциональными (система адаптирована к среде), так и дисфункциональными, поэтому важно найти равновесное состояние. Вторая проблема в том, что мотивы и цели можно смешать друг с другом, поэтому надо разграничить случаи, когда они сближаются и расходятся. Концепция функциональных требований обязательно в скрытой или явной форме присутствует в функциональном анализе. Однако определить эти требования – сложная задача. Если отказаться от постулата обязательности появляется необходимость применения функциональных альтернатив, что предполагает выполнение функции разными структурами. Но круг этих структур имеет границы, их определяет взаимозависимость социальных структур. Функциональный анализ занимается изучением статики, но не динамики. Согласно Р. Мертону все происходит иначе, по его мнению, функционализму не соответствует этот акцент на статике, так сложилось исторически. Это влияние предыдущих поколений, негативное влияние, которое предопределило направление деятельности многих социологов-функционалистов.

«Первая и главная цель – это дать предварительный кодифицированный ориентир для адекватного и плодотворного функционального анализа».[3]Помощником в проведении адекватного функционального анализа выступает парадигма, в которой содержатся все необходимые понятия для работы социолога в данной области. Это своего рода руководство для постановки правильного эмпирического исследования. Также парадигма должна приводить к постулатам и допущениям, которые положены в основу функционализма. И наконец, она должна указать не только на научные выводы функционального анализа, но и на политические и реже идеологические. Далее возникает вопрос, а что включить в протокольное описание объясняемого объекта? Для полного описания объекта недостаточно включить лишь описание его свойств, «структурное описание участников анализируемого действия дает гипотезы для последующих функциональных интерпретаций».[4] Также необходимо включить рассмотрение альтернативных способов поведения, так на основе сравнительных материалов можно судить о достоверности проводимого функционального анализа. Также необходимо учитывать значение данного действия для участников группы, когда значение четко определено, легче понять сущность описываемого объекта. Нельзя путать субъективные мотивации и объективную модель поведения, через объяснение психологических функций можно прийти к пониманию социальных. Важно также при описании объекта учитывать закономерности поведения, которые не осознаются участниками.

Явные и латентные функции. Р. Мертон вводит разграничение явных и латентных функций с тем, что предотвратить смешение «осознанных мотиваций социального поведения и его объективных последствий».[5]Данную терминологию Р. Мертон позаимствовал у Фрейда, что он не скрывает. Такое различение осуществлялось и до него, и в своей работе Р. Мертон приводит в пример таких теоретиков как Джордж Г. Мид, Э. Дюркгейм, У.Г. Самнер, Р.М. Макивер, У.И. Томас, Ф. Знанецкий, все они разграничивали данные категории. Поэтому автор не сомневается в правильности введения новой терминологии, а именно понятий явных и латентных функций. Где «первые относятся к тем объективным последствиям для определенной единицы (человека, подгруппы, социальной или культурной системы), которые способствуют регуляции или адаптации и для этого и предназначались; вторые относятся к непреднамеренным и неосознанным последствиям того же порядка».[6]

Эвристические цели различения латентных и явных функций, в первую очередь «вносят ясность анализ кажущихся иррациональными социальных моделей».[7] С помощью такого различия возможно с социологической точки зрения объяснить существование обрядов, цели которых кажутся нерациональными. Например, обряд вызывающий дождь, может быть объяснен с помощью латентных функций, которые стоят за феноменом поведения данной группы. Так, Э. Дюркгейм видел латентную функцию обряда, в качестве способа выражения коллективных мнений, обеспечивающего единство группы. Также данное различение направляет деятельность социолога в то русло, где он сможет наиболее благополучно применить собственные знания. «Оно направляет внимание на теоретически плодотворные области исследования».[8] Социолог, рассматривая только явные функции, занимается преимущественно вопросами, касающимися практики, вопросами, которые лежат на поверхности. Включая в анализ рассмотрение латентных функций, он развивает деятельность в направлении теоретических вопросов, берет во внимание непреднамеренные последствия, и как отмечает Р. Мертон, такой способ исследования наиболее результативен, чем рассмотрение ожидаемых последствий.
          Далее Р. Мертон приводит пример исследования Хоторн Вестерн Электрик, выяснялось влияет ли на производительность труда уровень освещенности. Изначально исследователями во внимание брались только конкретные инженерные показатели в экспериментальной группе и в контрольной , а социальному аспекту не уделялось внимания, затем пришла идея рассматривать социальную ситуацию в которой находились рабочие, тем самым применяется понятие латентной функции, рассматривались элементы ситуации, которые до этого совершенно оставались без внимания. Данный пример в своей работе автор вводит для того, чтобы показать необходимость использования латентных функций в социологическом исследовании. Открытие латентных функций повлекло за собой скачок в развитии знания. Это произошло в связи с тем, что появилась тенденция исследовать не привычные явные функции объектов, а также их второстепенные функции, которые зачастую показывают, что исследуемый объект не так прост, как казалось до этого. Чтобы наглядно показать существование и значение латентных функций, автор приводит пример рассмотренной Вебленом системы потребления товаров. Итак, товары потребляются для того, чтобы удовлетворить определенные потребности покупателей, в этом состоит явная функция потребления, однако не стоит исключать второстепенные функции. Так, например, Веблен наблюдает, что выбор товара определяет статус индивида в обществе, таким образом, товар приобретается не для удовлетворения потребности, а для подтверждения престижа покупателя, чем дороже товар, тем выше статус. Это не значит, что Веблен преуменьшает значения явных функций, но говорит о том, что модели «престижного потребления» зависимы в большой степени от проявляемых в них латентных функций. Р.
            Мертон проводит функциональный анализ политической машины, и делает вывод о том, что «стремиться к социальным переменам, не учитывая должным образом явные и латентные функции, выполняемые социальной организацией, претерпевающей изменения, значит довольствоваться социальным ритуалом, забыв о социальной инженерии».[9]Таким образом, невозможно достичь социальных перемен, игнорируя явные и латентные функции, они являются понятиями не только, входящими в теоретический арсенал ученого, но также они, даже в большей степени имеют практическую ценность. Следующий вывод, который делает Р. Мертон, что политическая машина служит не только во благо респектабельного бизнеса и преступности. В этой связи автор формулирует более общую теорему: социальные функции организации помогают определить структуру (включая набор персонала, входящего в структуру), точно так же, как структура помогает определить эффективность, с которой выполняются эти функции».[10] Поведение в группах не определяется в полной мере статусами ее участников, значение имеют функции, т.е. отношения между индивидами изменяются под их воздействием. Структура в свою очередь объединяет группы в соответствии с потребностями их членов. Таким образом, «структура влияет на функцию, а функция влияет на структуру».[11]





[1]Мертон Роберт. Социальная теория и социальная структура. — М.: Хранитель, 2006 — 145 с.

[2] Мертон Роберт. Социальная теория и социальная структура. — М.: Хранитель, 2006 — 145 с.

[3]Мертон Роберт. Социальная теория и социальная структура. — М.: Хранитель, 2006 — 151 с.

[4]Мертон Роберт. Социальная теория и социальная структура. — М.: Хранитель, 2006 — 153 с.

[5] Мертон Роберт. Социальная теория и социальная структура. — М.: Хранитель, 2006 — 158 с.

[6]Мертон Роберт. Социальная теория и социальная структура. — М.: Хранитель, 2006 — 161 с.

[7] Мертон Роберт. Социальная теория и социальная структура. — М.: Хранитель, 2006 — 162 с.

[8] Мертон Роберт. Социальная теория и социальная структура. — М.: Хранитель, 2006 — 163 с.

[9] Мертон Роберт. Социальная теория и социальная структура. — М.: Хранитель, 2006 — 183 с.

[10] Мертон Роберт. Социальная теория и социальная структура. — М.: Хранитель, 2006 — 183 с.

[11]Мертон Роберт. Социальная теория и социальная структура. — М.: Хранитель, 2006 — 184 с.

Это эссе написано на основе двух глав книги Р. Мертона "Социальная теория и социальная структура" - "О социологических теориях среднего уровня" и "Явные и латентные функции". Перейдем непосредственно к содержанию работы.
Мертон. О социологических теориях среднего уровня.

В начале своей работы Мертон Р.К. обращает внимание читателя на то, что слово теория очень распространено в настоящем мире и ввиду данного обстоятельства может возникнуть некоторая путаница в определении его дефиниции. В этой связи автор считает необходимым ввести определение данному понятию, дабы избежать недопонимания. Итак, согласно Мертону, «социологическая теория относится к логически взаимосвязанным множествам утверждений, из которых можно вывести эмпирические закономерности».[1]В своей работе Мертон вводит еще одно понятие, которое является необходимым, а именно: теории среднего уровня. Под ними он подразумевает такие теории, которые находятся между второстепенными, но, тем не менее, важными «рабочими гипотезами» и попытками разработать общую теорию, объясняющую все закономерности социальной реальности. Рабочая гипотеза здесь, это рациональные объяснения, встречающихся в реальной действительности фактов. Таким образом, теории среднего уровня это связь между теориями, объясняющими общие закономерности, отдаленными от конкретных ситуаций и теориями, касающимися как раз исследованием этих конкретных явлений. Для таких теорий характерна простота, начиная с исследования простого конкретного факта, переходим к некоторому общему заключению. Теории среднего уровня, по мнению Мертона, являются ориентиром для эмпирического исследования в социальной теории. Так, задача таких теорий «заключается в применении, а не в том, чтобы мгновенно объявить появляющиеся идеи очевидными или странными, полученными из более общей теории или предназначенными для решения частного класса проблем».[2] Социальные теории среднего уровня часто согласуются с самыми разнообразными социологическими школами. Эти всеобъемлющие социологические теории не являются замкнутыми системами, как многие считают, они в некоторых аспектах повторяют друг друга, поэтому можно внести какую-либо социальную теорию во всеобъемлющие теории, даже если они противоречат друг другу.

Относительно вопроса поиска универсальных, всеобъемлющих теорий Мертон категоричен, он считает эту деятельность бессмысленной. Он считает, что очень сложно создать общую социологическую теорию, которая бы включала все проблемы и аспекты социальной жизни, по его мнению, на данный период проделано мало подготовительной работы, чтобы приступить к созданию такой всеобъемлющей теории. Причину стремления социологов создать универсальную социологическую теорию Мертон видит во влиянии исторического аспекта. В период возникновения социологии в научном обществе существовала тенденция к созданию общих достоверных систем знания, и каждый называющий себя ученым должен был привнести в мир свою собственную всеобъемлющую теорию, которая бы отразила социальный мир во всем его многообразии. Таким образом, формировались разные системы, на их почве возникали школы со своими учениками и последователями. Эти процессы привели к внутреннему дифференцированию социологии, она состояла из систем в большинстве своем взаимоисключающих друг друга. Также ряд социологов взял в качестве образца естественнонаучные теории. Однако, как замечает автор, существуют недочеты в их понимании естествознания. Так, социологам свойственно в первую очередь заниматься разработкой теории, а затем по возможности проводить эмпирическую проверку. Вторая ошибка, которую выделяет Мертон, состоит в том, что социологи имеют неверное представление об исторической одновременности. Это проявляется в том, что они равняют возможности социологии с возможностями физики. Автор считает такие действия неразумными ввиду того, что у физики как науки гораздо более широкий спектр проверенных на практике теоретических данных, нежели у социологии. Зачастую, не понимая данного момента, социологи отчаиваются и начинают сомневаться в возможности создания универсальной социологической теории. Следующее заблуждение в том, что социологи порой неверно оценивают положение дел в естественных науках. Физики, имея такое огромное количество проведенных эмпирических исследований, сомневаются в возможности создания всеобъемлющей теории. Тем не менее, они продолжают развивать науку, занимаясь разработкой частных проектов. В это время некоторые социологи ждут появления всеобъемлющей теории в социологии, у которой нет такого огромного опыта. Мертон указывает на еще один фактор стремления у социологов к созданию универсальной теории, а именно требования и надежды, возлагаемые различными общественными структурами на социологию. Проблема в том, что социология в настоящий момент не располагает достаточными знаниями и накопленным опытом для того чтобы решить то множество социальных проблем, чтобы удовлетворить те практические требования, которые предъявляет к ней общество. Говоря о заблуждениях социологов, автор ни в коем случае не считает, что не следует стремиться разработать всеобъемлющую социальную теорию, также нет необходимости специально выискивать какие-то проблемы. «Необходимо помнить, что необходимость – только мать изобретения; а его отец – накопленные общими усилиями знания».[3]

Роберт Мертон считает, что для продвижения социологии вперед необходимо ее развитие в таких направлениях как: «1)разрабатывая специальные теории, на основании которых создаются гипотезы, поддающиеся эмпирической проверке, и 2) развивая, а не обнаруживая “вдруг” все более общую концептуальную схему, способную объединить группы социальных теорий».[4] Препятствием такому развитию может стать «балканизация» социологии, при которой существует множество отдельных теоретических систем, разработанных харизматическими социологами. Будет лучше, если социология будет постепенно объединять теории среднего уровня и тем самым придет к образованию универсальной теории. Современное автору состояние социологии напоминает о том, что необходимо уделить внимание данной проблеме. Мертон говорит нам о том, что современные теоретики стремятся создать универсальную теоретическую систему, но тот факт, что теория должна быть подтверждена практикой, они упускают из поля своего зрения. Они не ставят перед собой задачи подтвердить и проверить специальные теории, а затем перейти к обобщению знаний. Таким образом, выходит, что современная социология «представляет собой общую ориентацию на данные, указывающие на типы переменных, которые теории должны каким-то образом учитывать, а не четко сформулированные, поддающиеся проверке утверждения о взаимоотношениях между точно определенными переменными».[5]

С того момента, как о теориях среднего уровня заговорилось в печати, представители социологической мысли разделились на два враждующих лагеря. Одна сторона – это социологи ранее занимавшиеся эмпирическими исследованиями, они в свою очередь поддерживают описываемые теории, другая – социологи, пытающиеся разработать общую социологическую теорию, они напротив не согласны с поддержанием новой тенденции в социологическом исследовании. Еще существует третья умеренная точка зрения, в которую входят социологи, занимающие промежуточную позицию. Такая конфронтация мнений вызывает социальный конфликт. Такое стечение обстоятельств приводит к тому, что враждующие стороны не занимаются исследованием друг друга, также невнимание к противнику обусловлено возрастающим количеством печатаемых работ. В этой связи социологи становятся более избирательны в чтении и соответственно исключают прочтение работ своих противников, которые возможно смогли бы изменить их точку зрения. Социологи, занимающие промежуточную позицию, вообще не пользуются авторитетом, потому что считается, например, что они просто избрали выжидательную тактику.

Итак, наибольшее внимание к теориям среднего уровня проявили ученые, занимающиеся эмпирическим исследованием. Мертон связывает неприятие теорий среднего уровня с тем, что «не пришло время», то есть в то время социологи были больше ориентированы на поиск универсальной теории знания. Однако теории среднего уровня имеют свои исторические корни. Как отмечает автор работы, еще Бэкон указывал на важность «средних аксиом». Такие теоретики как Джон Стюарт Милль, Джордж Корнуолл Льюис и другие, все они подчеркивают стратегическую важность классифицированного ряда эмпирически подтвержденных теорий».[6] Увеличение внимания к теориям среднего уровня Роберт Мертон связывает с появлением ряда социологов, которые стремились сочетать соответствие эмпирической и теоретической составляющих в исследовании. Но в появлении данной тенденции автор видит как положительную, так и отрицательную стороны. Первая состоит в том, что получают распространения исследования, носящие ограниченный характер, отрицательная же черта – что социологи эмпирики под прикрытием новой ориентации в социологии возвышают статус своей работы без весомых оснований. Далее автор отмечает вклад М. Сорокина в развитие данной ориентации, обуславливая это тем, что, не смотря на предпочтение заниматься поиском общей социологии, он уделяет особое внимание и считает важными и полезными теории среднего уровня.

Роберт Мертон определяет свойства характеризующие теории среднего уровня. Итак, для них свойственно то, что данные теории включают в себя ограниченное число утверждений, из которых развиваются гипотезы; теории среднего уровня не существуют отдельно друг от друга, они объединяются в более общую систему; данные теории обладают достаточной степенью абстракции, чтобы быть применимыми к разным сферам общества; они исключают различие между микро- и макросоциологическими теориями; они «перекликаются с целым рядом систем социологической мысли»[7]; теории среднего уровня являются продолжением социологических традиций (М.Вебера, Э.Дюркгейма); «установка на средний уровень позволяет точно определить сферу непознанного»[8], что позволяет решать именно те проблемы, решение которых возможно при имеющемся уровне знаний.

Р. Мертон обращает наше внимание на то, что проблема в понимании социологических теорий зачастую возникает в связи с тем, что ряд теоретиков, дабы придать своему тексту красноречивости и законченности, переходят к специфическим словосочетаниям, которые не выражают объективной сущности понятий, в этой связи социологи все дальше отходят от методического смысла. Автор работы считает, что именно «парадигма сдерживает это стремление теоретиков использовать молчаливо подразумеваемые понятия и допущения».[9] Далее Р. Мертон указывает на пять функций парадигм качественного анализа. Итак: 1) парадигмы образуют специальную терминологию, позволяющую выстроить в ряд все компоненты системы и составить тем самым их компактную классификацию, показав их взаимосвязь; 2)парадигма исключает введение необоснованных гипотез, допущений, т.к. все компоненты системы должны иметь взаимосвязь; 3) «парадигмы способствуют накоплению теоретических интерпретаций»[10], здесь они выступают в качестве фундамента будущего здания; 4) парадигмы представляют собой некие таблицы, наглядно показывающие проблемы, имеющие значение; 5) парадигмы кодифицируют качественный анализ, делая его более походящим на количественный.

Явные и латентные функции.

Здесь внимание автора падает на функциональный анализ, это происходит в связи с тем, что данная область является, по мнению Мертона, наиболее перспективной, но мало кодифицированной. Как и все другие теории, функционализм состоит во взаимосвязи с теорией, методом и данными. По замечанию автора работы, самым слабым звеном для функционализма является метод, поскольку исследования в области разработки теории и поиска данных проводились многими учеными, в то время как малая их часть уделяла внимание разработке методологии. Чтобы изучать методы и извлекать из этого пользу, необходимо рассматривать их в связи с упорядочиванием данных в соответствии с теорией. Ввиду этого, Р.Мертон строит свое исследование на основании некоторых теоретических моделей функционального анализа. Социолог делает замечание по поводу того, что изначально в терминологии функционального анализа существовала путаница понятий, когда «слишком часто один термин использовался для обозначения разных понятий, а одно и то же понятие обозначалось разными терминами».[11]Например, далее в своей работе Р. Мертон приводит понятие «функция», которое имеет множество значений, однако он выделяет только пять из них. К ним относятся: функция, как торжественное собрание, носящее официальный характер; функция как определение профессии; функция как характеристика деятельности возложенной на личность ввиду ее положения в обществе; функция в математическом смысле, как выражение отношения между переменными; и наконец, где понятие функция заимствовано из биологии, и относится «к жизненно важным или органическим процессам, рассматриваемым в том отношении, в котором они способствуют поддержанию жизнедеятельности организма».[12]Последнее определение имеет большую связь с социологией, нежели предшествующие коннотации. Так, Малиновский считает, что функциональный анализ занимается изучением ролей, которые социальные или культурные элементы играют в обществе. «Такого рода теория «…» стремится дать объяснение антропологических фактов на всех уровнях развития через их функцию, через роль, которую они играют в целостной системе культуры, через способ их связи друг с другом внутри системы».[13]Слово функция имеет множество синонимов, Р.Мертон выделяет несколько из них, такие как использование, полезность, цель, мотив, намерение, задача, последствие. Все бы ничего, но использование данных синонимичных слову функция значений предполагает наличие определенного контекста, в этой связи происходит отклонение от функционального анализа. Понятия удаляются от основного смысла слова функция, поэтому происходит путаница в терминологии, что приводит к возникновению непонимания. «Социальная функция относится к наблюдаемым объективным последствиям, а не к субъективным планам (задачам, мотивам, целям)».[14]По мнению Р. Мертона необходимо отличать объективные социологические последствия и субъективные планы, а иначе мы придем к тому же исходу – непонятности и неточности в функциональном анализе. Эти категории могут совпасть, но могут и не совпасть, они независимы друг от друга.

В функциональном анализе используются три взаимосвязанных постулата. Итак, обратимся к Роберту Мертону: «в этих постулатах утверждается – первое: что стандартизированная социальная деятельность или элементы культуры функциональны для всей социальной или культурной системы; второе: что все такие социальные или культурные элементы выполняют социологические функции; третье: что эти элементы, следовательно, обязательны».[15]

Постулат о функциональном единстве. Здесь Р. Мертон приводит определение данного постулата, которое сделал Радклифф-Браун, по его мнению, «функция отдельного социального обычая – это вклад который он вносит в общую социальную жизнь как функционирование общей социальной системы».[16] Таким образом, социальная система представляет собой взаимодействие ее составляющих (обычаев, институтов, верований), которые тесно взаимосвязаны друг с другом и не вступают в конфликты между собой. Малиновский пошел дальше и ввел дополнение в данное определение, по которому элементы культуры также функциональны для отдельных индивидов, как и для культуры в целом. Р. Мертон отвергает обе точки зрения, считая постулат о функциональном единстве заблуждением. Согласно его взглядам, данный постулат применим, возможно, только к дописьменным обществам, но не к современным. Особенно ярко несостоятельность постулата он показывает на попытке применить его к религии. Такие теоретики как Э. Дюркгейм видят интергативную функцию религии в том, что люди ее проповедующие стремятся к единой цели, однако они забывают, что в обществе также могут существовать разные религии, и они зачастую вступают в конфликтные отношения. Таким образом, постулат о функциональном единстве не может служить общей моделью для функционального анализа.

Постулат универсального функционализма. Согласно Малиновскому, все верования и обычаи в обществе, каждое из них выполняет важную функцию. Здесь Мертон не согласен с тем, что существуют обычаи, функции которых не актуальны для современного общества, т.е. когда-то они были функциональными для данного общества, но по истечении времени они утратили свое значение. Такие элементы он называет пережитками и считает, что социолог при исследовании современного общества может пренебрегать ими. Другое дело, если брать во внимание то, что «у существующих культурных форм есть четкое равновесие функциональных влияний».[17]Таким образом, исключается сосредоточение внимания социолога на каких-то определенных функциях.

Постулат обязательности. Данный постулат отличается свое двусмысленностью. Дело в том, что постулат обязательности содержит в себе два связанных, но противоположных утверждения. «Первое: предполагается, что существуют определенные функции, являющиеся обязательными в том смысле, что если они не будут выполнены, общество (или группа, или индивид) не сохранится «…» и второе – предполагается, что для выполнения каждой из этих функций определенные культурные или социальные нормы необходимы».[18] Таким образом, появляются новые категории, функциональных предпосылок, в первом случае, и понятие специализированных и незаменимых структур. Появляются новые трудности, допущения, которые вредят функциональному анализу. Далее Р. Мертон формулирует теорему функционального анализа: «точно так же как один и тот же элемент может иметь многочисленные функции, так и одну и ту же функцию могут разнообразно выполнять альтернативные элементы».[19] Понятие функциональных альтернатив полностью противоположно постулату обязательности, т.е. обязательные формы культуры могут иметь ряд альтернатив или заменителей. Однако возникает проблема, когда некоторые социологи не могут определить, какие из функциональных альтернатив укладываются в рамки функционального анализа, а какие нет.

Соотношение функционального анализа и идеологии.

Существует тенденция, по которой функциональному анализу приписывают статус некой идеологии. Считается, что функционалисты – это консерваторы, которые не принимают никаких нововведений в социологическую теорию. Однако если бы данное утверждение подтвердилось, и функционализм можно было бы приравнять к консервативной телеологии, то его подвергли бы процедуре «доведения до абсурда». Функциональный анализ постигнет такая судьба, если он примет все те три постулата, о которых говорилось выше. Ряд других социологов считаю функциональный анализ, наоборот радикально направленным. Такая разность во мнениях предполагает то, что функционализм может не относиться к обоим из этих направлений. Функциональный анализ, как замечает Мертон, идеологически нейтрален.





[1] Мертон Роберт. Социальная теория и социальная структура. — М.: Хранитель, 2006 — 64 с.

[2] Мертон Роберт. Социальная теория и социальная структура. — М.: Хранитель, 2006 — 67 с.

[3] Мертон Роберт. Социальная теория и социальная структура. — М.: Хранитель, 2006 — 78 с.

[4] Мертон Роберт. Социальная теория и социальная структура. — М.: Хранитель, 2006 — 79 с.

[5] Мертон Роберт. Социальная теория и социальная структура. — М.: Хранитель, 2006 — 80 с.

[6]Мертон Роберт. Социальная теория и социальная структура. — М.: Хранитель, 2006 — 87 с.

[7] Мертон Роберт. Социальная теория и социальная структура. — М.: Хранитель, 2006 — 100 с.

[8] Мертон Роберт. Социальная теория и социальная структура. — М.: Хранитель, 2006 — 100 с.

[9] Мертон Роберт. Социальная теория и социальная структура. — М.: Хранитель, 2006 — 101 с.

[10]Мертон Роберт. Социальная теория и социальная структура. — М.: Хранитель, 2006 — 103 с.

[11] Мертон Роберт. Социальная теория и социальная структура. — М.: Хранитель, 2006 — 106 с.

[12] Мертон Роберт. Социальная теория и социальная структура. — М.: Хранитель, 2006 — 108 с.

[13]Мертон Роберт. Социальная теория и социальная структура. — М.: Хранитель, 2006 — 109 с.

[14] Мертон Роберт. Социальная теория и социальная структура. — М.: Хранитель, 2006 — 111 с.

[15]Мертон Роберт. Социальная теория и социальная структура. — М.: Хранитель, 2006 — 113 с.

[16] Мертон Роберт. Социальная теория и социальная структура. — М.: Хранитель, 2006 — 113 с.

[17]Мертон Роберт. Социальная теория и социальная структура. — М.: Хранитель, 2006 — 121 с.

[18]Мертон Роберт. Социальная теория и социальная структура. — М.: Хранитель, 2006 — 123 с.

[19] Мертон Роберт. Социальная теория и социальная структура. — М.: Хранитель, 2006 — 123 с.